Rambler's Top100Rambler's Top100 ElVESTA-top Fair.ru Fair of sites
© Олег Авраменко, Тимур Литовченко, 1997. Только для частного некоммерческого использования. Любое копирование и распространение этого текста, включая размещение на других сетевых ресурсах, допустимо только с ведома и согласия авторов. По всем вопросам обращайтесь по адресу: olegawramenko@yandex.ua.

На главную Книги Тексты


sf_history sf_fantasy Олег Авраменко Тимур Литовченко Власть молнии

«Горы золота» обещаны за голову Карсидара — воина и мага из славного сословия Мастеров. И это неудивительно. Ведь благодаря воинскому искусству и собственным понятиям о чести и справедливости он сумел нажить множество завистников и врагов. Но тем и славен настоящий Мастер, что он никогда не знает покоя. Именно безудержная жажда странствий приводит Карсидара в Киев-град и ставит его на пути татаро-монгольских полчищ.

ru Сергей Казаков FB Tools, NPP, FB Editor v2.0 2004-05-17 7FD17B59-C4DE-4010-A119-702BBADC7E6B 1.1

1.1 — обложка, аннотация, стихи, description (publish-info, genres, authors)

Андрей Давыдов "Власть молнии" "Эксмо-Пресс" Москва 1997 5-251-00136-3

Олег Авраменко, Тимур Литовченко

ВЛАСТЬ МОЛНИИ


(«Легенда о Карсидаре», книга первая)



ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

ДОРОГА В НИКУДА


Глава I

МИРНАЯ ПОТАСОВКА

Не выпуская из левой руки уздечку, правой рукой Карсидар пригнул ветви буйно разросшегося на опушке леса кустарника. Он с сомнением посмотрел на стоявший у развилки дом, неодобрительно покачал головой и даже слегка поморщился.

— Ристо, как ты считаешь, мне стоит туда идти?

В ответ Ристо шумно вздохнул, потянул ноздрями воздух и негромко, но явно утвердительно рявкнул: «Гррххх…».

Оно и понятно, угрюмо подумал Карсидар. Чего этой скотине надо для полного счастья? Тёплое стойло на ночь, ведро студёной воды, побольше овса в корыте — вот и все его нехитрые требования. Ему не нужно быть уверенным в спутнике почти как в самом себе, не нужно настораживаться при каждом подозрительном шорохе, не нужно спать чутко, просыпаясь от малейшего шума в ночи. Да и, собственно, с какой стати — ведь не за его же голову назначена награда в тридцать два жуда чистым золотом. За голову Ристо никто не дал бы и ломаного медяка… Ну, разве что гандзаки, которые почитают конину за лакомство. М-да, гандзаки…

Карсидар обернулся к Ристо, перебросил уздечку через его голову назад, смотал покороче и завязал узлом, чтобы не путалась.

— Ну вот что, любезный, — проворчал он, ласково потрепав чёлку коня. — Не смешивай свои жалкие интересы с моими. Ты всё же не человек, хоть и мой лучший друг. Так что подожди меня здесь.

Ристо недовольно фыркнул, но Карсидар оставался непреклонным:

— Хватит, хватит. Жди здесь. Либо я сам приду, либо пришлю кого-нибудь. И не твоё это дело.

Конь обиженно чихнул, но подчинился, нагнул голову к земле и, принюхиваясь, затрусил между кустами мелкой рысью. Через некоторое время поодаль раздалось довольное: «Хррри!» — и на зубах у Ристо захрустели стебли сочной травы.

— Вот так-то лучше, — сказал Карсидар и, всё ещё колеблясь, вновь перевел взгляд на дом у развилки дорог.

Так что же делать? Идти или нет? Не доверял он всяким там лавочникам, трактирщикам, купцам и прочей торговой братии. У них одно на уме — как бы преумножить своё состояние, ещё чуток пополнить и без того битком набитые сундуки; а звон монет звучит в их ушах райской музыкой. Такие кого угодно продадут, едва лишь запахнет мало-мальски приличным барышом. А тридцать два жуда чистым золотом — это очень даже приличный куш!

Но уж если мастер трактирщиком заделался… Да нет, не может того быть! Наверняка здесь какая-то ошибка, путаница в именах.

Однако же, Ромгурф выразился вполне определённо: «Спроси старого Пеменхата. Говорят, он обосновался где-то на Нарбикской дороге близ Торренкуля». Карсидар ясно помнил эти слова. Он не забыл бы их ни за что в жизни, как не забыл бы ни за что обстоятельства, при которых они были сказаны. А кроме того, имя Пеменхата как таковое значило очень много. Оно было окутано легендами и само превратилось в легенду. «Славная пыль прошлых веков, что осела на наших сапогах», — так пелось в одной из баллад. И уже ради одного этого имени, пожалуй, стоило сходить в трактирчик и выяснить, что к чему.

Надвинув поглубже на глаза зелёную бархатную шляпу и поправив свисавшую с полей бахрому, чтобы из-под неё не было видно ни волос, ни ушей, Карсидар завернулся в плащ и зашагал к трактиру. Поскольку уже смеркалось, ставни на окнах были закрыты, и заглянуть внутрь дома, чтобы произвести предварительную разведку, не представлялось возможным. На громкий стук долго не отвечали, и лишь когда Карсидар принялся что было силы лупить в дверь ногой, внутри послышались приближающиеся шаги, и негромкий голос произнёс:

— Сейчас, сейчас, уже открываю.

Легендарный мастер Пеменхат (разумеется, если это был он) выглядел не очень внушительно: старый обрюзгший толстяк с подсвечником в руке, одетый в обычный для трактирщиков костюм, являющий собой нечто среднее между нарядом повара и ливреей господского лакея. Просто, со вкусом, но чтоб и работе по хозяйству не мешало. Единственное, что могло служить намёком на возможную принадлежность этого субъекта к тайному сословию мастеров, были длинные, рассыпавшиеся по плечам грязные пепельно-серые волосы, повязанные довольно засаленной лентой, некогда сочно-зелёного цвета. А именно этот цвет был излюбленым у приверженцев вольной профессии. Впрочем, что за глупости. Мало ли какой дурак повяжет свою тупую башку зелёной лентой.

И уж во всяком случае, рожа трактирщика не внушала Карсидару ни малейшей симпатии — двойной подбородок, прищуренные глазки, елейная улыбочка… Ничего себе кандидат в спутники! Плюнуть на такого пузана и то противно.

— Ну вот, уже открыл. И чего было ломиться? Думаю, господин запросто мог бы дверь высадить, не подоспей я вовремя.

Теперь, когда их не разделяла никакая преграда, Карсидар ясно почувствовал, что у трактирщика довольно зычный голос. Он лишь умерял его силу да вовсю пытался подпустить в разговоре вежливо-угодливую интонацию, но если бы крикнул…

«И вот представь, нас услышали! Прямо не верится. Между нами было лаутов сорок, никак не меньше, лес кругом, а таки докричался. Без старого Пема мы бы ни за что не выкрутились. И то сказать, здоров он вопить! Глотка прямо лужёная. Перед тем как кричать, он велел нам отъехать, но и после этого у нас целый день в ушах звенело».

Вот и ещё одна примета Пеменхата налицо. По крайней мере, если Ромгурф ничего не напутал и не приврал… Тем более надо разобраться. Тем более.

— Сам виноват, милейший, — ответил Карсидар на завуалированный упрёк трактирщика, сдобренный комплиментом силе ударов его ноги. — Чего ты так долго возился, не отпирал? Я тут едва корни не пустил. Вот была бы картина: дерево у самого твоего порога! А?!

Трактирщик угодливо засмеялся, хотя шутка была довольно глупой, свидетельствующей о недалёком уме благородного посетителя, который изволил сравнить себя с деревом. Это же всё равно что назвать самого себя неотёсанным чурбаном! Тем не менее хихикал толстяк с видом заправского подлизы.

— А потому не отпирал, что не ждали мы никого, — сказал он наконец. — Ярмарка в Торренкуле ещё нескоро, какие же сейчас люди в этой глухомани?

— Как это какие?! — возмутился Карсидар, в то же время не переставая исподтишка рассматривать трактирщика. — Как это какие люди? А я кто же по-твоему?

— Благородный посетитель, — трактирщик слегка поклонился.

— Ну так и принимай гостя! Долго ты ещё будешь держать меня на дворе, скотина?

Карсидар держался в разговоре с трактирщиком нагловато, а тут и вовсе грубо оскорбил его. Однако толстяк, похоже, ни капли не обиделся. Во всяком случае, он никак не выразил возмущения, а лишь повторил поклон и пробасил:

— О да, конечно. Разумеется, проходите. Добро пожаловать, всегда вам рады — и сегодня, и в любой другой день. Мы тут все вместе обедали на кухне. По-свойски, так сказать, по-домашнему, а поскольку кухня далеко, то я и не услышал сразу стук. Так что не гневайтесь на старину Пема, господин. Вам сейчас же будут предложены самые замечательные угощения, какие только найдутся у нас, а затем и лучшая комната для отдыха. Добро пожаловать!

— Ну, меня-то ты не поведёшь на свою кухню, а? Надеюсь, ты понимаешь, что благородный господин не станет жрать что попало в свинарнике, — сказал прежним нагловатым тоном Карсидар, отметив про себя, что этого старого борова действительно зовут Пеменхат.

Стало быть, ошибки нет, ему верно указали дорогу. Даже более того — трактирщик сам назвал себя «стариной Пемом», а это полностью соответствовало словам Ромгурфа. Неужели он?..

— Что вы, господин, что вы! — сказал трактирщик, отступая в сторону. — Ваша милость будет обедать в зале для гостей, как и полагается такой важной персоне.

Карсидар, наконец, получил возможность пройти внутрь помещения, чем незамедлительно воспользовался.

— Нанема! Сол! У нас гость! Немедленно обед по всей форме! — гаркнул трактирщик, отчего у Карсидара действительно слегка заложило уши. Он удивлённо обернулся к хозяину заведения, а тот, охнув, поспешил тут же принести извинения:

— Простите, господин, но я для вас же старался. Пусть они побыстрей оборачиваются. А голос у меня громкий ещё с молодых лет. Пастухом я когда-то в горах был, там как начнёшь аукаться да перекликаться со своими… Вот и переусердствовал сейчас. Но опять же, ради блага моего господина!.. А вот и обед.

Толстяк широко повёл рукой. Карсидар обернулся и увидел входивших с противоположного конца в гостевой зал довольно миловидную девушку в простеньком домотканом платье, чепце и крахмальном передничке, а также худенького светловолосого подростка. Вот последний как раз понравился Карсидару больше остальных. В бойких глазках мальчугана читалось желание непременно узнать всё-всё на свете, и, несмотря на латаную-перелатаную, но чистую и опрятную одежонку, держался он с каким-то внутренним достоинством. Не чета жирному борову, который уже успел расположиться за стойкой в углу зала.

— Нет-нет, не сюда! — запротестовал Карсидар, видя, что несшая огромное деревянное блюдо с овощами девушка направилась к ближайшему от очага столику, а мальчишка с вертелом, на котором были насажены куски жареного мяса, последовал за ней. Хотя вряд ли Пеменхат узнал его, но не исключено, что старая лиса всё же заподозрит неладное. Особенно, если Карсидар усядется на освещённом месте…

— Как угодно, как угодно, — миролюбиво заговорил трактирщик. — Просто мои слуги подумали, что благородному господину неплохо бы согреться, вот и решили они…

— Я не замёрз, — небрежно заметил Карсидар, пробираясь между столами в самый тёмный угол зала.

— Но ведь по нерадивости своей я слишком долго продержал вашу милость на дворе, — осторожно напомнил Пеменхат.

— Не твоё дело, — обрезал Карсидар и, плюхнувшись на жалобно скрипнувший стул, повелительным жестом позвал замерших около очага девицу и подростка.

— Как господину угодно, — вновь повторил трактирщик.

Карсидар ожидал, что теперь старик замолчит надолго. Однако, едва он успел снять с вертела первый кусок, как Пеменхат с неизменной вежливостью произнёс:

— Одну минутку, господин мой. Я хотел бы сперва уточнить кое-что…

— И что же? — с грозными нотками в голосе осведомился Карсидар.

— Да так, сущую безделицу для вас, благородного господина, но чрезвычайно важную для меня.

Карсидар вопросительно уставился на него.

— Скажите мне, ваша милость, — тут голос трактирщика сделался просто нежным. — Вы в состоянии заплатить за ужин и ночлег?

— Ты куда это клонишь, скотина? — в голосе Карсидара зазвенели угрожающие нотки.

— О, не обижайтесь на старину Пема, — трактирщик сложил пухлые губки бантиком. — Но по природной глупости своей и по общему скудоумию я хотел бы узнать, где же лошадь моего господина?

«Ишь, старый хрыч, почуял таки неладное!» — изумился Карсидар, а вслух сказал:

— Да, ты прав: проигрался я сегодня, и коня проиграл.

— Так как же…

Карсидар расстегнул один из кармашков пояса и бросил трактирщику золотой. Тот по-собачьи ловко поймал налету монету и немедленно принялся рассматривать при свете зажжённой на стойке плошки, пробовать на зуб и взвешивать на ладони.

— Хватит с тебя этого, милейший?

— О, конечно! Разумеется, пока хватит, — ответил довольный Пеменхат, закончив изучение блестящего жёлтенького кружочка.

— Ничего себе «пока»! Нравится мне это словечко, — с презрительным смешком сказал Карсидар. — Да за этот золотой можно купить весь твой вшивый домишко, тебя со всеми потрохами и с твоей девкой в придачу. Я так думаю!

Брови Пеменхата едва заметно дрогнули, и это не ускользнуло от внимания гостя. Однако отвечал трактирщик по-прежнему вежливо:

— Ну, положим, насчет всех потрохов вы преувеличиваете, господин мой… И осмелюсь напомнить, что я имел в виду не один лишь ужин. А ночлег? Да ещё сколько дней вы тут проживёте…

— Не твоя забота, — угрюмо буркнул Карсидар. — Может, завтра и уберусь.

— Воля ваша, — спокойно сказал Пеменхат. — Вот только куда же вы без коня пойдёте? А я бы мог вам, между прочим, помочь раздобыть нового. Есть у меня один на примете…

— Мастер ты болтать, любезнейший, — процедил сквозь зубы Карсидар, очень внимательно наблюдая, как отреагирует трактирщик на его первое слово. Однако теперь на лице старика не дрогнул ни один мускул. — Но о том, как и куда мне идти после тебя, я уж и сам позабочусь. Как-нибудь обойдусь без твоих советов.

— Как будет угодно господину, — равнодушно сказал Пеменхат и принялся разглагольствовать о Торренкульской ярмарке, которая должна была начаться через два с лишним месяца.

Карсидар же с мрачным видом жевал мясо, швырял объедки и кости куда попало, сплёвывал на пол, покрикивал на слуг и грубил трактирщику. Но это была лишь маска. На самом же деле он раздумывал над тем, что за девчонка вертится в трактирчике. Пеменхат назвал её Нанемой. Значит, просто по имени, без всяких там ласкательных прозвищ. Это вселяет некоторую надежду на то, что старый хрыч пока не женился. С другой стороны, мордашка у девчонки смазливенькая, а тут хозяин в возрасте, степенный, с каким ни есть, а положением трактирщика… Ещё и капиталец, небось, прикопил. Ишь как золотой налету сцапал! Так что же тогда получается? Кем ему доводится эта самая Нанема?..

Да что тут гадать! Законных детей у Пеменхата быть не может: мастер — человек без роду, без племени, нет у него ни кола ни двора. Значит, эта Нанема ни в коем случае не его дочь. Выходит, просто молоденькая служанка при старом господине, по совместительству выполняющая известные обязанности…

Ах ты! Хозяйством обзавёлся. Путников усталых пригреваешь, а самому девчушка кровушку старую гоняет. Хитер, мерзавец. А брови-то как дрогнули, когда про покупку девки твоей намекнул… Вот тебе новая задачка, решай!

— Что-то в горле першит, — пробурчал Карсидар с набитым ртом. — Чем бы у тебя его промочить?

— Нанема, вина господину, — коротко бросил Пеменхат, а сам, мило улыбаясь, продолжил рассказывать о том, как на позапрошлой ярмарке пьяные слуги здешнего герцога сцепились с королевскими гвардейцами и чем это кончилось.

Девушка быстро вышла из зала и вскоре вернулась с небольшим кувшинчиком. Едва она приблизилась к Карсидару на расстояние вытянутой руки, как тот резко рванулся, схватил девушку за талию и, с нагловатым видом глядя прямо в глаза трактирщику, принялся немилосердно тискать её. Нанема взвизгнула, выронила кувшин, который разбился вдребезги, и попыталась вырваться. Карсидар не отпускал. Пеменхат прервал свои словоизлияния и молча смотрел на это безобразие.

Когда Карсидару наскучила «проверка», он молча оттолкнул девушку, схватил самую большую кость с остатками мяса и со злостью впился в неё зубами.

— Нанема, убери, — как ни в чем не бывало велел трактирщик. — До чего же ты неловкая! Не могла кувшин удержать?

— Так я… — попыталась возразить девушка.

— А я говорю: ты неловкая, вот и убирай, — в голосе старого Пеменхата впервые проскользнула нотка раздражения, но он быстро взял себя в руки и елейным голосочком продолжил прерванный рассказ на том же месте, на котором перед тем остановился:

— И вот представьте себе, господин мой, что тогда началось! Помощь подоспела как раз вовремя, потому как одному гвардейцу уже размозжили башку, а другому выпустили кишки. Вновь прибывшие с мечами наголо бросились в атаку, слуги опрокинули стол — и пошла потеха!..

Нанема вернулась в зал с тряпкой и принялась вымакивать растекшееся по полу вино и собирать в передник черепки.

— Больно сырое у тебя мясо, любезнейший, — сказал Карсидар и легонько шлепнул служанку по мягкому месту, когда та случайно повернулась к нему спиной.

Нанема тихонько ойкнула, однако выразить возмущение по поводу столь бесцеремонного обхождения в более решительной форме не посмела. Она лишь отодвинулась подальше от Карсидара и краем глаза пугливо следила, чтобы он не давал воли рукам.

— Мясо сырое? — переспросил Пеменхат, словно и не понял, на какое мясо намекнул посетитель. — Так вы же сами торопили с ужином, господин мой! Вот и попало оно к вам на стол непрожаренным… Вы лучше послушайте, что было потом. Один из слуг, что забаррикадировались за опрокинутым столом, левшой был, так он…

Карсидар медленно жевал кусок жаркого и с грустью размышлял о том, до чего же по-скотски устроен мир и в каких убогих духом ублюдков превращает жизнь даже самых лучших из людей. Никакой ошибки не было: мастер Ромгурф говорил именно о том человеке, который сейчас забрался за стойку и разливался там соловьём по поводу прошлогодней пьяной потасовки черни. Без сомнения, славный мастер Пеменхат превратился в старого жирного борова, до отвращения угодливого трактирщика, которого уже ничто в жизни не волнует, кроме денег. Мальчишка вон волком на наглого гостя смотрит… хорош мальчишка, право слово! А вот хозяин его — так просто смердящая куча навоза, ничего больше. Никакой это не обломок былого величия, никакой не человек из легенд и баллад. Не осталось в нём ничего величественного и легендарного. Он теперь только и может, что взахлёб рассказывать о чужих драках да угодливо отвечать на дерзости случайных посетителей его мерзкого заведения.

Такого и убить мало чести.

Убить?..

Собственно, что с ним ещё делать?! Уйти, оставив его в живых? Допустить, чтобы он тут заживо догнивал и других заражал духом разложения? Взять хотя бы мальчишку и девицу. Ведь научит он, непременно научит такого замечательного мальчугана гнуть спину перед сильными мира сего и угодливо ухмыляться первому встречному подонку, в кармане которого позвякивают деньжата! А Нанема? Он и теперь не защищает девушку, хотя та наверняка является его любовницей. Во что же превратится бедняжка со временем? В вытертую подстилку для случайных постояльцев! Вот и получается, как минимум, две загубленные молодые жизни…

Значит, действительно лучше сильной и властной рукой прекратить это безобразие, пока не слишком поздно. И никто из мастеров его не осудит. Наоборот, скажут: молодец Карсидар, защитил этих двоих от влияния жалкого ублюдка. Да и имя Пеменхата сберёг во всей его громкой славе, легенду спас от грязи проклятой реальности. Пусть же потомки распевают красивые баллады о невероятных подвигах Пеменхата и забудут борова-трактирщика, мир праху его!..

Итак, вынести краткий приговор и уложить на месте. Только быстро, чтоб никто ничего не успел сообразить. И прочь отсюда!

Карсидар тотчас придумал, каким способом разделаться с Пеменхатом, чтобы те, кому надо, поняли, кто совершил казнь. Он также знал, что именно скажет сейчас старику. Представлял даже, как перекосится от ужаса его лоснящаяся рожа, как ослабеют коленки и как в предчувствии неминуемой смерти старик попытается спастись… но будет поздно! Всё это уже не волновало Карсидара, поскольку главный вопрос — кого же выбрать в качестве спутника в дорогу — оставался, таким образом, открытым.

Потому Карсидар не обратил должного внимания на действия трактирщика и слуг, когда он, облизав оловянную ложку, принялся медленно засовывать её в рукав куртки ручкой наружу. В мыслях он уже перебирал имена и сравнивал разрозненные сведения о возможных кандидатах в спутники…

К действительности Карсидара вернул громкий вопль Нанемы. Вздрогнув, он быстро повернулся к ней и увидел, что, рассыпав черепки кувшина, девица со всех ног улепётывает из зала. В ту же секунду Карсидар ощутил на затылке убийственной силы взгляд и услышал грозное:

— Милостивый государь!!!

Если бы сейчас не требовалось изображать презирающего всех и вся благородного выродка, Карсидар бы с удовольствием и от всей души расхохотался. Однако, сохраняя прежний надменно-брезгливый вид, он обернулся к стойке и увидел то, чего уж и не чаял увидеть — разгневанного Пеменхата!

— Милостивый государь, — повторил трактирщик сурово. — Вы что, всегда воруете ложки в придорожных харчевнях?

— А твоё какое дело, скотина? — не остался в долгу Карсидар. — Может, я их коллекционирую. По стенкам фамильного замка развешиваю вместо мечей и алебард. Просто так, забавы ради.

— Мне это нравится! Очень, очень нравится!

Но по всему было видно, что Пеменхату поступок гостя, наоборот, очень не понравился. Больше всего остального Карсидара поразило то, какая же малость вывела старика из себя. Впрочем, он не любил делать поспешных выводов, а потому терпеливо ждал дальнейшего развития событий.

— Я тут из кожи вон лезу, чтобы развлечь вашу милость, а вы чем мне платите? — продолжал возмущаться Пеменхат. — Ну, проигрался человек, бывает. Вижу, вы сильно не в духе, так уж старый Пеменхат потерпит. Огрызаетесь, ведёте себя вызывающе? Ладно. Мусорите тут, плюёте на пол? Нанема уберёт… Кстати, девушку вы тоже не обошли вниманием. Нечистый вас побери, милейший, можете потискать её немножечко, молодки от того не убудет, только не более того, иначе…

— Что «иначе»? — заносчиво выкрикнул Карсидар.

— Скоро увидите, ваша милость! — Пеменхат многообещающе погрозил толстым пальцем. — И нечего так на меня пялиться. Увидите, увидите, я вам обещаю! Я же для вас старался, интереснейшие вещи про прошлогоднюю ярмарку рассказывал, а вы, между тем… Любитель покуролесить, девок пощупать, коллекционер ложек…

— Да что для тебя такое эта проклятущая ложка?! — вспылил Карсидар. Его и в самом деле сильно раздражала ничтожность повода для скандала, учинённого трактирщиком. Не хватало ещё, чтобы этот боров оказался на поверку скрягой, для которого паршивый кусочек олова ценнее человеческого достоинства! В этом случае его всё равно не возьмёшь компаньоном в рискованнейшее предприятие. — Что она тебе, мать или сестра? Королевский подарок?

— Не в этом дело, милейший, — Пеменхат криво ухмыльнулся и как-то нехорошо прищурил левый глаз. — Дело не в ложке, отнюдь… — Он выдержал паузу и вдруг заорал во всю глотку, покраснев от натуги:

— А в том, что ваше объяснение насчёт проигрыша — враньё чистейшей воды! Сплошной вздор! Выкладывайте всё начистоту, милейший… Да без глупостей!

— Это что же, я вру, получается?! — рявкнул Карсидар.

— Да! Врёте!

Карсидар действительно врал. Именно поэтому у него вновь пробудился горячий интерес к происходящему. Получается, трактирщик давно всё понял, только ничего ему не сказал. Пеменхат вовсе не был мерзким слизняком, готовым лизать сапоги богатого посетителя и безропотно сносить унижения. Просто он молча копил раздражение, пока его не прорвало. Хитёр старина Пем!

— Интересно, интересно, — протянул Карсидар задумчиво. — Что ж, валяй, я слушаю. Объясни, почему ты считаешь меня лжецом.

— Вот вы говорите, коня проиграли, — охотно откликнулся на предложение объясниться Пеменхат. — И что, крупная была игра?

Карсидар молча кивнул.

— Ну, положим, — согласился трактирщик. — Но у вас же остались деньги? С чего бы тогда вы мне золотой швыряли?

Карсидар мысленно похвалил Пеменхата за сообразительность, вслух же сказал:

— Я оставил пару монет про запас. Положения они бы все равно не спасли, слишком высоки были ставки. Зато теперь, благодаря одной из них, я могу провести некоторое время в твоем хлеву. По крайней мере, я рассчитывал на это…

Пеменхат сделал отрицающий жест.

— Никуда не годится, ваша милость. Сначала вы пытаетесь выдать себя за азартного игрока, продувшегося вчистую, и вдруг выясняется, что вы придержали в кармане пару золотых. Азартные игроки так не поступают. И кроме того, разве у вас не осталось кое-что более ценное, нежели эти монеты? — И трактирщик, хитро прищурившись, посмотрел на меч, выглядывающий из-под плаща гостя.

— Дворянин никогда не заложит доставшееся от благородных предков оружие, — с достоинством произнёс Карсидар. — Никогда! Понял, деревенщина?

Пеменхат так посмотрел на гостя, словно говорил: ври больше, ври, знаю я вашу породу, у вас как дойдет до дела, так вы и дьяволу душу заложите, не то что меч.

— Но и это ещё не всё, милейший, — сказал Пеменхат, видя, что гость не счёл нужным оправдываться. — Пришли-то вы вовсе не из города.

— Вот как?

В первый момент Карсидар подумал, что трактирщик следил за ним, но потом отогнал эту мысль, сочтя её глупой. Наверняка дело было в чём-то другом. И Пеменхат не замедлил подтвердить это:

— Сапоги у вашей милости забрызганы грязью. Желтоватая грязь, не так ли, господин хороший? Значит, подходили вы не со стороны Торренкуля, а от леса. Есть там одна большая лужа…

— Ты бы лучше дорогу починил, мерзавец, — сказал Карсидар, вставая.

— А вы бы не врали!

Пеменхат в свою очередь выпрямился и весь подобрался. Между ними стояло несколько столов, и трактирщик даже не подозревал, сколь безнадёжно его положение. Похоже, он собирался драться с Карсидаром обычным способом, а тот мог уложить его практически мгновенно, не сокращая дистанции. Слева была дверь, ведущая в кухню, и Карсидар уже давно приметил маячившую в её проёме тень. Вероятно, то был мальчишка, но мальчишка в потасовке не в счет, мальчишка — вздор…

— Так что, раз я из лесу вышел, значит я лгу?

— Лжёте, ваша милость, ничего не попишешь.

— И кто же я тогда? — Карсидар понизил голос почти до шепота.

— Вы бы лучше сами о том сказали, милейший, — трактирщик состроил невинные глазки. — То ли шпион, то ли кто похуже. Мало ли подозрительного народа шатается по лесу! И мало ли кому какое дело до старины Пема или до его заведения…

Истинный дворянин обязан воспринять подобный намёк как величайшее оскорбление родовой чести и достоинства.

— Ты хоть понимаешь, что я сейчас с тобой сделаю? — угрожающе прорычал Карсидар.

Вместо ответа Пеменхат кряхтя вскарабкался на стойку, слегка перегнулся назад, извлёк откуда-то длиннейший нож, похожий на те, какими мясники обычно разделывают туши, и спокойно проговорил:

— Всегда к услугам вашей милости.

— И что же ты станешь делать с этой ковырялкой? — насмешливо произнёс Карсидар, стараясь вложить в вопрос как можно больше презрения. — Неужели бросишься вперёд и с размаху напорешься пузом на мой меч?

— Примерно так. Вообще-то, я намеревался распороть вам живот и проверить, не проглотили ли вы часом ещё пару ложек, — зло сострил трактирщик. — Но после таких слов мне остаётся разве что украсить ваше очаровательное горлышко роковой розочкой.

Роковая роза!.. Карсидар, конечно же, знал этот «шикарный» приём мастеров — рассечь горло противника двумя ударами крест-накрест, чтобы куски кожи и мяса свисали по краям раны, образуя ужасное подобие кровавого «цветка». Но то была простая роза. Самые ловкие ухитрялись наносить не два, а три и даже четыре удара подряд, увеличивая число «лепестков», и тогда роза называлась роковой.

— Хвастун! — резко бросил Карсидар и гордо выпятил вперёд подбородок, вызывающе открыв шею, которую Пеменхат пообещал украсить.

Трактирщик не сказал на это ни слова, лишь сделал неуловимое движение кистью руки — и нож обернулся вокруг его мясистого пальца, лезвие описало в воздухе сверкающий круг, а перерубленный пополам фитилёк плошки, которую он всегда держал на стойке зажжённой (чтобы сподручнее было рассматривать полученные от посетителей монеты и вести коротенькие деловые записи) с шипением упал в масло. Лезвие тесака было отточено, как бритва.

Карсидар невольно залюбовался трактирщиком. Наверное, это отразилось в его глазах, поскольку Пеменхат насмешливо произнёс:

— То-то же, милейший.

— Но твой нож вдвое, если не втрое короче моего меча! Ты просто сумасшедший! — воскликнул Карсидар, чтобы вновь разжечь ссору.

Трактирщик только пожал плечами и, опять состроив невинные глазки, посоветовал:

— Вы бы лучше сказали, как зовут вашу милость, а то ведь мне и написать будет нечего на вашем могильном камне под заголовком: «Его сразила рука почтенного Пеменхата».

— Имя моё тебе ровным счётом ничего не скажет, мерзавец!

— Как угодно, как угодно, — пробормотал трактирщик и приготовился спрыгнуть со стойки.

Карсидар вытянул руку вперёд в предупреждающем жесте (хотя на самом деле хорошенько прицелился!) и спросил:

— Значит, из-за какой-то дурацкой ложки ты вот так обходишься с благородными посетителями?

— Я всё подробно объяснил вашей милости. Не поняли — пеняйте на себя. Впрочем, ничто уже не изменит вашу судьбу.

— А всё же?

— Не люблю лгунов, которые приходят нежданно-негаданно. Не люблю шпионов и прочих подозрительных типов, — прохрипел Пеменхат, сузив глазки так, что они превратились в едва заметные щёлочки. — С ними надо быть поосторожней. А лучше всего превращать упомянутых типов из живых в мёртвых.

— Но-но, полегче, сволочь! — прикрикнул Карсидар.

— Вы сами так и нарывались на неприятности, сударь. Начали с хамства, кончили воровством. Миленькие развлечения, нечего сказать! Возможно, теперь вы находите, что не в состоянии оплатить предъявленный счёт. Однако платить всё равно придётся.

— А если бы я вернул тебе твою проклятую ложку, чтобы ты подавился ею? — спросил Карсидар.

— Теперь уже поздно. — Трактирщик снова пожал плечами, поёрзал немного и поудобнее перехватил нож. — Впрочем, как угодно вашей милости.

— Тогда держи.

С этими словами Карсидар напряг мускулы выставленной вперёд левой руки — и из рукава его куртки, со свистом рассекая воздух, подобно тяжелой арбалетной стреле, вылетела ложка, разделила волосы на макушке Пеменхата ровным пробором и глубоко вошла в стену позади трактирщика!

Пеменхат как сидел, так и остался сидеть на стойке. Зато Сол среагировал мгновенно, и Карсидар едва успел увернуться от чугунного горшка с кипятком, довольно метко пущенного ему в голову. Изрыгая ругательства, он обнажил меч, однако мальчишка уже успел упасть под защиту длинного стола и почти бесшумно откатиться куда-то в сторону.

В этот миг в зале прогремел весёлый голос трактирщика:

— Спокойно, Сол!

Не меняя выражения лица, Карсидар обернулся. Пеменхат улыбался от уха до уха.

— Спокойно, мальчик, — повторил трактирщик, воткнул тесак в стойку, нарочито медленно слез на пол и демонстративно повернулся к противнику спиной.

Осторожно высунувшийся из-за самого дальнего стола, мальчишка испуганно вскрикнул. Но Пеменхат лишь довольно хихикнул, обогнул стойку, с трудом вытащил из стены согнувшуюся и слегка сплющившуюся от удара ложку, высоко поднял её над головой и торжественно изрёк:

— Наше скромное заведение изволил посетить неподражаемый и непревзойдённый в своём мастерстве Карсидар!



Глава II

ДВА МАСТЕРА

Не сумев сдержать восторга, мальчишка выпрыгнул из своего укрытия и во все глаза уставился на Карсидара.

— В крупу обоих изрублю! — прорычал тот, продолжая изображать благородного господина.

Трактирщик лукаво погрозил ему ложкой.

— Ну, уж нет, милейший! Меня не проведёшь. Если начали стрелять явно неподходящими для такого дела предметами, значит, поблизости объявился самый необычный из мастеров, а именно Карсидар.

На некоторое время в зале воцарилась тишина, потом Карсидар шёпотом спросил:

— В ставнях точно нету щелей?

— Ни единой! — радостно завопил мальчишка.

— Только тихо, — предостерёг Карсидар.

Он вложил меч в ножны и снял наконец шляпу, представив на всеобщее обозрение две особые приметы, имевшиеся единственно у него: коротко остриженные тёмно-каштановые волосы, на которых были словно набрызганы пятна седины да крохотную голубую серьгу-шарик в правом ухе. Мальчишка вновь радостно вскрикнул, а трактирщик учтиво произнёс:

— Добро пожаловать в заведение старого Пема, дорогой мастер Карсидар. Я надеюсь, ты не сердишься на меня за то, что я намеревался украсить твою шею роковой розочкой?

— Интересно было бы посмотреть, как вооружённый одним ножом толстяк уворачивается от меча, — миролюбиво сказал Карсидар. — Но не бойся, я не буду проверять твои способности.

— Наоборот, интересно было бы посмотреть, как бы ты ушёл от моего тесака, будучи вооруженым всего лишь мечом, — в тон ему ответил Пеменхат. — Впрочем, я тоже не желаю проверять тебя.

И, обменявшись любезностями, оба расхохотались.

— Но довольно шутить, — трактирщик вмиг посерьёзнел. — Сол, быстро разыщи Нанему. А ты, милейший, всё же пожалуй поближе к огню. Теперь-то я понимаю, почему ты старался не попасть в полосу света. Тем не менее, на дворе прохладно. Небось, ты порядком замёрз, а скрываться в тени уже нет никакой нужды.

— О, почтеннейший, я успел согреться, пока готовился к драке, — небрежно заметил Карсидар. — Так что не волнуйся за меня.

— И тем не менее, — настаивал Пеменхат.

Карсидар согласился. Тут в зал вбежал мальчишка и доложил:

— Нанема со страху кинулась в одну из спален, что на втором этаже, распахнула окно и спустилась вниз по простыне. Наверное, сейчас она уже дома.

— Ну так беги к ней. Скажи, чтобы держала язык за зубами и чтобы завтра ещё до рассвета явилась сюда.

— Но я хотел бы поговорить с мастером… — начал было Сол.

— Успеется, — пообещал ему Карсидар. — Я задержусь здесь на некоторое время.

Мальчик обиженно надул губы, однако подчинился и поплёлся к выходу.

— Да, вот ещё что! Совсем забыл. Возьми-ка это, — Карсидар протянул мгновенно вернувшемуся на его зов мальчишке свою шляпу. — На обратном пути сходи на опушку леса. Найдёшь там моего коня…

— Ага, значит, конь всё-таки есть! — Пеменхат торжествовал.

— …и приведёшь сюда. Зовут его Ристо. Кликнешь тихонько и чмокнешь дважды губами. Сумеешь?

Мальчик утвердительно кивнул.

— Только прежде обязательно надень шляпу, иначе он нападёт на тебя. Понял?

— Он такой умный? — изумился Сол.

— Он самый умный конь на свете, — не без гордости ответил Карсидар.

А Пеменхат важно закивал:

— Каким же ещё быть коню самого Карсидара!

— Ладно, — сказал Сол. — Приведу.

Явно заинтригованный, мальчишка в приветственном жесте взмахнул рукой, как бы отдавая честь, нахлобучил на макушку шляпу и удалился.

— А поскольку больше слуг не осталось, позволь мне лично прислуживать тебе, мастер, — и Пеменхат церемонно поклонился.

Карсидар кивнул и сделал широкий жест, приглашая трактирщика к столу. Тот принес из кухни новую порцию мяса с овощами, ещё два кувшина вина, и трапеза возобновилась.

— Однако же, позволь узнать, кто именно порекомендовал тебе обратиться ко мне? — спросил Пеменхат, когда всё было съедено и выпито.

— Мастер Ромгурф, — ответил Карсидар облизывая пальцы.

— А, Ромгурф! — оживился трактирщик. — Мой хороший друг. Как он поживает, с ним всё в порядке?

Карсидар тяжело вздохнул:

— Мастер Ромгурф и мне был хорошим другом.

— Вот оно что… — взор старика затуманился.

Посидев некоторое время молча, он, словно спохватившись, заглянул поочерёдно в оба кувшина, затем проворчал:

— Кончилось вино, надо бы сходить ещё принести. — Встал, но тут же снова сел и с жаром заговорил:

— Вот так всегда! Есть один хороший товарищ, другой, третий… Потом, в один далеко не прекрасный денёк, сваливается на твою седую голову лихой молодец и сообщает: нету! Никого из них больше нет в живых!.. Кто же остаётся? Почтенный Пеменхат собственной персоной. Но — один как перст! Понимаешь? Один!!!

Трактирщик так хватил кулаком по столу, что стоявшая на нём посуда подпрыгнула.

— Скольких из вас я пережил! Скольких похоронил! А скольких просто пришлось бросить на дороге, потому что обстоятельства… — Он затрясся, замотал головой, несколько раз растопырил и сжал пальцы, всё время повторяя:

— Вот этими самыми руками хоронил… И всех до единого помню… Каждого…

Карсидар молчал, предоставив старику изливать обуявшее его горе.

— И вот ты! — Пеменхат повернулся к гостю. — Теперь пришла твоя очередь, доблестный мастер Карсидар, за чью голову обещано тридцать четыре жуда золотом…

— Тридцать два, — поправил Карсидар.

— По всему видать, что давненько ты не бывал в наших краях и не знаешь здешнюю себе цену. — Трактирщик грустно усмехнулся. — Тридцать два жуда ещё когда было, а после герцог Слюжский обещал полтора жуда, а виконт Маз-Бендри полжуда добавил от щедрот своих…

— Полжуда?! — почти искренне возмутился Карсидар. — Да это оскорбление для честного человека, ты не находишь, Пеменхат? Хотелось бы знать, когда вошло в моду мерять меня половинками!

— Бендри не даёт владельцу большого дохода, и виконта можно только пожалеть, — философски заметил трактирщик.

— Э нет, старина Пем, пожалеть его можно было года два назад, когда я сыграл с ним шуточку!

И Карсидар от души расхохотался, вспоминая прошлое.

— Да уж, наслышаны, наслышаны, — подтвердил Пеменхат. — И от себя замечу: полжуда золотом — это для Маз-Бендри очень щедро.

Они хитро перемигнулись. В конце концов, оба принадлежали к одному сословию вечных бродяг и искателей приключений, поэтому отлично понимали друг друга.

— Ну а ты ещё в цене, Пеменхат? Чего нынче стоит твоя голова?

Разговор теперь принял более весёлый оборот, поэтому Карсидар решился задать этот, мягко говоря, не слишком деликатный вопрос, не опасаясь, что хозяин трактира вновь ударится в грустные воспоминания.

— Я? Что я! — Пеменхат только рукой махнул. — Кончилось уже моё время, давно кончилось. Когда-то были охотники отвалить и за мою башку много денег. Больше чем за твою или меньше, теперь неважно. Впрочем, думаю, десятка на три-четыре жуда и я потянул бы. Да вот только померли они все. То есть те, которые награду обещали. Видишь, старина Пем не только друзей пережил, но и врагов. А потомки… Кому охота раскошеливаться, оплачивая родительские причуды? Просто-напросто мне под страхом смерти запрещён въезд во владения едва ли не всех окрестных дворян.

— Кроме герцога Торренкульского? — решил слукавить Карсидар.

— Почему, и в окрестности Торренкуля тоже, — равнодушно заметил Пеменхат.

— Как же тогда…

— О, пустяки! Пара мелких услуг вроде охраны особо ценных грузов, которые позарез необходимо протащить через владения его недругов… да ещё кой-кого устранить… — Пеменхат сделал многозначительный жест. — И вот, я живу почти под самыми городскими стенами.

— А совсем позабыть…

— Совсем?! Что ты, Карсидар! Оскорбление дворянского достоинства не забывается никогда.

— Тем не менее Торренкуль пользуется твоими услугами и разрешает открыто держать трактир. О, боги, что за лицемерие! — возмутился Карсидар. — Ну, а как с другими? Неужели ты торчишь под стенами этого городишки, как гриб под деревом?

— Почему же, куда и когда надо, туда и тогда еду по делам. В конце концов, если за голову не платят, нет и охотников. А для любителей поразвлечься я вожу с собой свой маленький ножичек.

— Уж не тот ли, которым ты грозился раскромсать мне шею?

— Он самый.

Карсидар хлопнул Пеменхата по плечу и попросил ещё вина. Когда же трактирщик притащил очередной кувшин, он как бы невзначай заметил:

— Значит, вот так и живёт нынче старый мастер Пеменхат. Осел на тёпленьком местечке, корнями в землю врос…

— Я не мастер, — резко отозвался трактирщик. — Я почтенный Пем, попрошу заметить это и учесть на будущее.

Он вдруг покраснел и с гордостью добавил:

— Мастера, они кто? Голодранцы. Ни кола у них, ни двора. Острый меч, добрый конь да умение владеть мечом и править конем — вот всё их достояние. А у меня хозяйство! У меня положение!

— Положение тайного охранника герцогских драгоценностей, при необходимости не брезгующего и другой грязной работёнкой, — язвительно уточнил Карсидар.

— Это опять же ради дела, — строго произнёс Пеменхат.

— Ради дела! — Карсидар шумно вздохнул и заметил как бы невзначай:

— А знаешь, любезный Пеменхат, ведь я собирался убить тебя. Для пользы дела, между прочим.

— Ага, ложкой в лоб, — подтвердил трактирщик. — Не догадаться об этом может разве только последний болван.

— И чем дольше я говорю с тобой, — задумчиво молвил Карсидар, — тем больше убеждаюсь, что всё-таки следовало тебя прикончить!

— Но не убил же, — тихо сказал Пеменхат. — Значит, нашёл что-то достойное помилования. Или сострадания. Или сожаления. В общем, сохранения жизни.

— Вот и дурак, что пожалел. Следовало убить, право слово! Потому как конченый ты человек, любезный мой трактирщик! Никто ты теперь, понял? Никто!!! Был мастером — стал никем… Грустное это зрелище, хочешь верь, хочешь не верь, мне теперь всё едино. А Ромгурф покойный как о тебе отзывался, что говорил…

— Лучше не надо о нем, — попросил Пеменхат, и в голосе его лопнувшей струной прозвучала грусть.

— А я говорю: проводи меня в мою комнату, трактирщик! — гаркнул Карсидар и докончил уже почти спокойно:

— Хватит об этом. Живи себе дальше, как прежде жил. Привечай путников, корми-пои, денежки с них дери и… будь счастлив! Если сможешь. Если совесть тебя не загрызёт в память о мастере Ромгурфе и прочих бывших твоих товарищах, которых ты похоронил не в этой, а в какой-то иной своей жизни.

— Молчи! — чуть ли не взмолился Пеменхат.

— Нет, пошли! — Карсидар встал, но пошатнулся, взмахнул руками и как бы невольным широким жестом смёл со стола всю посуду. Схватившийся за голову Пеменхат словно и не заметил этого. — Можешь записать разбитые кувшины на мой счёт. Можешь записать на мой счёт даже выпитое тобой вино. Всё можешь! Я у тебя долго не задержусь. Утром — немедленно в путь. Непременно! И учти: никакой такой Карсидар в гости к тебе не заглядывал. Не опасайся, что тебя начнут преследовать как укрывателя подозрительных личностей. Ещё до рассвета я исчезну отсюда навсегда.

Он шагнул к выходу, но Пеменхат не тронулся с места.

— Ну, что же ты? Иди, показывай дорогу, — окликнул его Карсидар.

Пеменхат повернулся к нему и медленно произнес:

— Разбитые горшки… будь они трижды неладны… мне остаётся отнести не на твой счёт, благородный мастер Карсидар, а на счёт выпитого тобой вина. Как, впрочем, и весь вздор, что ты наболтал. Видать, слабоват ты насчёт выпивки. Эх, молодежь пошла!.. — Пеменхат стащил с головы повязку и вытер ею вспотевший лоб.

— Так покажешь ты мне, где можно выспаться или нет? — спросил Карсидар уже довольно мягко.

— Нечистый тебя побери! — беззлобно ругнулся Пеменхат. — Не такой ты простой, как кажешься. Недаром о тебе так восторженно отзываются и ценят твою голову столь высоко… Ты же сам превосходно знаешь, что не покажу! Что нам предстоит ещё долгий разговор!

Карсидар улыбнулся.

— Эх, и почему меня время от времени охватывает необоримое желание бросить всё нажитое и рвануть в путешествие? — сокрушался Пеменхат.

— А ведь и ты поскромничал, — заметил Карсидар. — Твоя голова и сейчас, должно быть, стоит немало. Соображает она неплохо.

— Ладно, ладно, нечего льстить, — одёрнул его Пеменхат. — Рассказывай лучше, зачем пожаловал. Куда предстоит ехать? Кто нас нанимает? И в чём, собственно, заключается дело?

— Тогда… ещё вина, — приказал Карсидар.

— А может хватит? — осторожно спросил Пеменхат.

— Пустяки, я не пьян. Это, — Карсидар кивнул на валявшиеся на полу черепки, — я так пошутил. Надо же было расшевелить тебя.

Пеменхат проворчал что-то неразборчивое. Впрочем, вина принёс, но только один кувшин.

— О делах говорю лишь на трезвую голову, а выпитого с меня предостаточно, — пояснил он и принялся убирать.

Тем временем Карсидар неторопливо потягивал вино и задумчиво смотрел на пылавший в очаге огонь.

— Между прочим, хотелось бы знать одну вещь, — так начал он после продолжительного молчания. — Достаточно ли хорошо ты рассмотрел полученную от меня монету?

Пеменхат встрепенулся.

— Судя по твоему вопросу, она фальшивая, — в голосе его чувствовалось разочарование. — Каждый, кому не лень, старается надуть беднягу Пема. Даже друг.

— И тем не менее? — повторил Карсидар.

— И тем не менее я не заметил никакого подвоха, — честно сознался Пеменхат. — Хотя… Подвох был?

— Где монета? — спросил Карсидар.

— Со своими сёстрами, где же ещё.

— Ты сможешь выбрать её из кучи других? Не попробуешь ли? — спросил Карсидар и интригующе подмигнул.

Пеменхат сходил к стойке, принёс горсть золотых, выложил их на стол и принялся перебирать. Однако через некоторое время признал, что не может выявить подделку.

— А теперь я попробую, — вызвался Карсидар.

Вопреки ожиданиям Пеменхата, он принялся действовать весьма необычным способом — а именно стал подносить монеты одну за другой к своему уху, в котором красовалась серьга в виде шарика небесно-голубого цвета. Пеменхат удивлённо наблюдал за ним.

— Ну-ка послушай! — Карсидар неожиданно поманил трактирщика пальцем.

Пеменхат приблизился к нему почти вплотную — и услышал тоненький-претоненький писк. Шарик серьги пел!

— Вот и подделка, — пояснил Карсидар.

— Как? — Пеменхат явно ожидал чего-то более серьёзного, чем пищанье в ухе. — И это всё?!

— А разве тебе этого мало?

Пеменхат оттопырил нижнюю губу и как-то странно взглянул на собеседника. Карсидар отрывисто хохотнул.

— Да ты не бойся, я не сумасшедший. Просто это ещё не всё. Я тут тебе ложку испортил, любезнейший Пем…

— О, какие пустяки! — Пеменхат протестующе замотал головой, решив, что Карсидар всё же обиделся на него за недавнюю ссору.

— Тем не менее, вот тебе взамен.

Карсидар вытащил из-за пазухи совершенно новую оловянную ложку. Правда, она почему-то не блестела.

— Да за кого ты меня принимаешь?! — возмутился Пеменхат. — Убери её немедленно!

— Воля твоя, — покорно сказал Карсидар. Но вместо того, чтобы спрятать ложку обратно, швырнул её прямо в очаг.

Пеменхат в растерянности всплеснул руками.

— Ну, разве стоит так расстраиваться? Я же просто пошутил… начал оправдываться он, однако Карсидар властным жестом велел: молчи и смотри.

Пеменхат послушно подчинился.

А с ложкой и впрямь творилось что-то непонятное. Олово уже давно должно было расплавиться, однако ложка лежала на раскалённых угольях цела-целёхонька.

— Смотри-ка! — дивился такому чуду Пеменхат. — Мастер Карсидар решил преподнести старику огнестойкое олово.

— Не совсем так, — уклончиво ответил тот. — Его можно расплавить, просто надо развести огонь пожарче. Есть каминный мех?

Пеменхат принёс требуемое. Карсидар подошел к очагу, подбросил дров и принялся изо всех сил работать мехом. Пламя так и загудело, на Пеменхата пахнуло жаром.

— Как бы заведение не спалить, — осторожно заметил он. — Ты бы отошёл на всякий случай. Вдруг одежда займется?

— Ещё немного, милейший, — сказал Карсидар.

И в самом деле: всего через несколько мгновений ручка ложки шевельнулась, перегнулась пополам в наиболее тонкой части — однако жидкое олово не растеклось вслед за тем по углям, не разбилось на отдельные шарики, а повисло на конце нерасплавившейся толстой части огромной каплей, точно заключённой в тончайший, но прочный мешочек.

— Ну и ну! — воскликнул поражённый Пеменхат.

— Воды, — приказал Карсидар.

Пеменхат бросился на кухню и притащил большую кружку с водой. Карсидар плеснул её в камин, и от погасших с бешеным шипением угольев клубами повалил пар.

— Ещё, — потребовал он.

Когда Пеменхат вернулся с очередной порцией воды, Карсидар держал каминными щипцами застывшие остатки ложки.

— Вот так. — Он бросил металл в воду, чтобы остудить окончательно. Затем вынул олово и поднёс его к уху.

Пеменхат явственно расслышал, как серьга вновь запищала, только чуть громче и басовитее, чем в прошлый раз. Можно сказать, она тихо зудела.

— А теперь смотри сюда, — сказал Карсидар.

Расстегнув пуговицы куртки, он одним легким движением сбросил её с левого плеча, и глазам Пеменхата открылось загадочное приспособление, закреплённое на руке Карсидара. В приспособлении можно было разместить сразу три арбалетных стрелы, что указывало на его назначение.

— Это отсюда ты выпустил ложку? — с живейшим интересом спросил Пеменхат. — Но как?

Карсидар распрямил левую руку, напряг мускулы — и устройство метнуло одну из стрел, которая вонзилась в стену над камином. Теперь Пеменхат понял принцип его действия: это оказалось предельно зауженное подобие арбалета с той лишь разницей, что стрелу толкала по узенькому желобку не тетива, а свёрнутый колечками длинный тонюсенький прут. В исходном состоянии колечки прута были растянуты примерно втрое и удерживались защёлкой. При напряжении мускулов защёлка соскакивала, колечки резко спешили друг к другу и с силой швыряли вперёд прицепленный к ним предмет. Сейчас это была арбалетная стрела, но при «проверке» Карсидар зарядил один из желобков ложкой. Сделал он это, когда засовывал её в рукав.

Несмотря на то, что Пеменхат понял, каким образом Карсидар ухитрился выстрелить столь неподходящим для этой цели предметом, удивление его не уменьшилось.

— Откуда у тебя такая вещица? — только и смог спросить он.

— Смастерил на досуге, — пояснил Карсидар одеваясь. — Очень полезная вещь. Ты вооружён тайно, с виду оставаясь беспомощным. Между прочим, этот рукавный арбалет пару раз спас мне жизнь. Приятная мелочь, а?

— Но эти прутья…

Карсидар застегнул последнюю пуговицу, цокнул языком и продолжал:

— Совершенно верно, в прутьях-то как раз вся загвоздка. Ты ведь никогда прежде таких не видел, не правда ли?

Пеменхат кивнул в знак согласия и нетерпеливо спросил:

— Небось, они тоже заставляют петь твою серьгу?

— Именно так, любезный Пем, именно так!

— И откуда они взялись, эти штуковины?

Карсидар хитро усмехнулся.

— Ложку я получил в подарок. Собственно, раньше таких ложек у меня было три. Эта оставалась последняя.

— И не жалко тебе? — удивился Пеменхат. — Ведь такая диковинка.

— В самом деле диковинка, — подтвердил Карсидар. — Но ты ещё не пробовал её на вес. А возьми-ка в руки.

Пеменхат взял остатки ложки и подивился тому, сколь лёгким оказалось это необычное олово.

— И всё-таки жаль, — вздохнул он. — Хорошая была ложка.

— Ничего, невелика потеря. Тем более, пожертвовал я ею вовсе не ради забавы, — произнёс Карсидар с загадочным видом. — Так вот, ложки мне подарил один торговец, у которого я купил эти самые прутья — за немалую цену, надо сказать. А что до монеты, то её в числе прочих я позднее получил от другого торговца в уплату за обычные услуги, какие оказывают мастера. Но что самое главное — слушай внимательно! — этих двоих купцов объединяло то обстоятельство, что они оба прибыли к нам из далёких южных краёв. Ты понял, почтенный Пеменхат?

Похоже, старик действительно понял намек. Это было ясно хотя бы по тому, как сильно он задрожал и едва сумел промямлить:

— Не хочешь ли ты сказать…

— Я уверен, что все эти вещи — и ложки, и прутья, и золото, из которого отчеканена монета, — попали к нам из Ральярга.

Пеменхат уронил на пол кусок странного металла, в который превратилась ложка, отвернулся, сел и протянул:

— Та-а-а-ак… — затем ещё:

— Та-а-а-ак.

Наконец заговорил тихо, почти зашептал:

— Значит, Ральярг. Загадочная южная страна, где не побывал ни один смертный… Откуда, по крайней мере, не вернулся живым никто. Лежащая за непроходимыми, высочайшими в мире горами страна, где творятся невиданные чудеса. Все путники либо срываются в бездонные пропасти, либо замерзают в горах, где ужасно холодно, несмотря на близость к югу, либо… превращаются в бесплотные тени колдовством обитателей Ральярга. Так говорят…

— Ерунда! — перебил его Карсидар. — Так болтают! И болтают чистейшей воды вздор! Во-первых, по слухам, однажды из Ральярга вернулся мальчишка…

— А ты его видел?! — немедленно окрысился Пеменхат. — Его вообще кто-то видел, мальчишку этого?

— Но если о Ральярге говорят правду, правдой должны быть и эти слухи, — резонно возразил Карсидар. — Кроме того, это было давно. Так давно, что… я сам, пожалуй, был тогда мальчишкой.

— Да уж, — согласился Пеменхат. — Когда об этом стали поговаривать, я был примерно твоих лет.

— Вот именно. Откуда же мне знать, в таком случае, правду! И во-вторых, кто-то ведь должен был вынести вещи из Ральярга. Не бесплотные же духи сделали это. Что ты скажешь, любезнейший Пем? У тебя есть другие предположения?

Пеменхат не нашёлся с ответом.

— Вот что я тебе скажу, — продолжал Карсидар. — Не всё с этой таинственной страной чисто, согласен, но и не всё столь вздорно. Вот я и решил проверить, что там и как на самом деле.

Карсидар замолчал и принялся внимательно следить за реакцией Пеменхата. Старик понял не сразу, но когда понял, медленно встал, заслонил лицо руками, попятился от него и с дрожью в голосе пролепетал:

— Погоди, погоди… Я думал, что какой-нибудь барон… или кто побогаче, пусть даже принц крови или, может, сам король… В общем, всё равно кто, но нанял тебя для похода к месту, где… где могут быть зарыты сокровища Ральярга… всякие такие ненужные штуковины… Но не ты же сам…

— Сам, — заявил Карсидар, разведя руками.

— Но не в самый же Ральярг!..

— Именно в Ральярг, почтеннейший Пеменхат.

Эти слова произвели на старика действие, подобное укусу змеи. Он подпрыгнул, завертелся на месте, бестолково заметался по залу, опрокидывая стулья и скамьи, налетая на столы, наконец остановился и завопил:

— Болван! Безумец!! Самоубийца!!!

— Более того, я пришёл сюда, чтобы пригласить тебя отправиться со мной. Именно тебя рекомендовал мне в свой смертный час наш общий друг Ромгурф, — как ни в чём не бывало закончил Карсидар, точно речь шла об увеселительной прогулке или увлекательной охоте.

— Да ты совсем рехнулся! — прорычал Пеменхат. — Кто же поминает погибших при таких обстоятельствах, как экспедиция в Ральярг?!

— Суеверия и предрассудки, нагромождённые на досужую болтовню, — невозмутимо подытожил Карсидар.

Он ожидал, что Пеменхат вновь взорвётся, но старик, похоже, совсем выдохся. Едва переставляя ноги, он поплёлся за стойку, тяжело опустился на стоявший там табурет и с полным безразличием в голосе заговорил:

— Не поеду, ни за что не поеду. Даже если бы ты собрал все тридцать четыре жуда золота, которые предлагают за твою безумную голову и отдал их мне… Даже если бы собрал дважды, трижды, четырежды тридцать четыре жуда — и тогда бы не поехал.

— Но ведь я не предлагаю тебе деньги, — просто сказал Карсидар.

— Что же тогда, позволь спросить?

— Развлечься. Составить мне компанию.

Пеменхат всплеснул руками.

— Но ведь ты предлагааешь не развлечение, а похоронную процессию! Ты да я — хороша компания, нечего сказать…

— Почему же? — брови Карсидара взметнулись вверх. — Раз какой-то никчемный мальчишка смог выбраться из загадочной страны, почему бы не вернуться оттуда двум таким мастерам, как мы с тобой…

— Повторяю, я не мастер! — рявкнул Пеменхат.

— Хорошо, почему бы не вернуться оттуда мастеру Карсидару и почтенному старому Пеменхату? Ответь-ка мне, будь любезен.

— Там верная смерть, — как заклятие повторил старик.

— Вот заладил! — рассердился Карсидар. — Смерть, смерть… Откуда ты знаешь? Тем более что нас, возможно, выручит третий.

Пеменхат непонимающе моргнул и спросил:

— Какой ещё третий?

Карсидар ответил прямо и вполне откровенно:

— В Торренкуле есть квартал, где обитают гандзаки.

Пеменхат икнул и молча уставился на него.

— Ты отправишься в город, — продолжал Карсидар.

Пеменхат лишь лязгнул зубами. А Карсидар развил свою мысль до логического конца:

— Спросишь гандзака по имени Читрадрива, расскажешь о деле. Приведёшь сюда. Он и будет третьим.

Старик смотрел перед собой каким-то отсутствующим взглядом.

— Гандзак, значит, — сказал он с идиотским смешком. — И с гандзаком предстоит ехать не куда-нибудь, а прямиком в Ральярг. Так?

— А что, гандзаки людей едят? — в свою очередь спросил Карсидар. — Или рога у них на голове растут?

— Так ведь всем известно, что это первейшие из первых колдуны. И… насчёт людей… того, сомнительно. Некоторые говорят такое… — Пеменхат повертел растопыренными пальцами. Похоже, внутренне он готов был гневаться, возмущаться, однако способность бурно проявлять чувства у него попросту иссякла.

— И это пустое, — твёрдо сказал Карсидар. — Ты, я вижу, веришь всяческим сплетням.

— Как и все старики, — подтвердил Пеменхат. — Но это не сплетни, это мудрость. Общеизвестная истина. Гандзаки проклятый народ. Кстати, если не людей, то лошадей они точно едят! И общаться с ними — всё одно что целоваться с ядовитым пауком. Как, впрочем, и касаться предметов, сделанных в Ральярге. Жаль, что ты не предупредил меня заранее о золотой монете и ложке. Я бы ни за что не взял их в руки.

И он брезгливо вытер пальцы о штаны.

— Зря, — возразил Карсидар. — Сделанные в Ральярге прутья спасли мне жизнь, причём неединожды. А с Читрадривой покойному Ромгурфу довелось познакомиться очень близко. Гандзак как-то здорово выручил его и… Право, жаль, что Читрадривы не было с нами в тот раз. Может быть, Ромгурф остался бы в живых.

— Но зачем же тащить гандзака с собой в Ральярг? — недоумевал старик.

Карсидар хмыкнул и почесал затылок.

— Скажи мне вот что, почтенный Пем. Ты подаёшь постояльцам еду на деревянных блюдах, напитки разносишь в глиняных кувшинах, а к этому присовокупляешь оловянные ложки. А если бы к тебе заявился король Орфетанский, какую бы ты посуду выставил ему?

— Нечего королю делать в такой дыре да ещё в заведении бывшего мастера, — вполне резонно возразил Пеменхат.

— Ну а всё же, — настаивал Карсидар.

— Всё же… — задумчиво отозвался Пеменхат. — Ну, блюда, я полагаю, подошли бы фарфоровые, кубки хрустальные, а приборы даже не из серебра, а из чистого золота.

— То же и с Читрадривой, — подхватил Карсидар. — Ральярг — край не просто неизвестный, а весьма странный, если судить хотя бы по этим вещам. И гандзаки странный народ. Так если королю подают еду на богатой посуде, почему бы не прихватить с собой диковинного спутника, когда направляешься в диковинную страну?

Подумав немного, Пеменхат согласился:

— Что ж, это верно. Необычные вещи могут сгодиться в необычных обстоятельствах. Да и сам ты необычен, мастер Карсидар. И желание твоё необычно — отправиться туда, откуда никто не возвращался… Между прочим, тебе что за дело до Ральярга?

Голос Пеменхата неожиданно окреп. Карсидар взглянул на него и увидел, что старик весь напрягся и ждёт ответа.

— Я не знаю, — неожиданно просто сказал он. — Возможно, страсть к приключениям, но… нет. Какая-то сила, которая есть внутри меня, какой-то неслышимый голос шепчет мне на ухо…

Он поднес руку к голубому шарику серёжки — и неожиданно резко дёрнулся и, вытянувшись, замер.

— Что случилось? — всполошился Пеменхат. — Что с тобой?

Но как мог Карсидар объяснить ему это, когда и сам толком не понимал, что с ним произошло. Это было глупо: вспышка чёрного света, мгновенный туман сознания и — какой-то намёк…

— Нет, ничего. Пустяк, — сказал он, с трудом переводя дыхание. — А ты уж и перепугался. Но успокойся, со мной такое иногда случается, не стоит обращать внимания.

— Ничего себе «успокойся»! Ничего себе «иногда случается»! — принялся выговаривать ему Пеменхат. — Да это вроде паралича, насколько я понимаю. А ну как произойдёт это в самый разгар драки… И как только доблестный мастер Карсидар до сих пор жив, несмотря на такие приступы?

— Жив, как видишь, — задумчиво проговорил Карсидар. — И могу тебя заверить: не знаю откуда, но мне абсолютно точно известно, что в минуту опасности приступа у меня быть не может. Наоборот, случаются они в спокойной обстановке, когда я думаю о чём-нибудь, например о…

Карсидар не договорил, потому как в тот самый миг сознание его вновь помутилось на несколько секунд, и он почувствовал неясный запрет.

— Опять? — осторожно спросил Пеменхат.

Карсидар кивнул и так же осторожно заметил:

— Поэтому давай оставим в покое мою причуду. Всё равно я ничего не смогу объяснить тебе.

Он опасливо тронул серьгу, потрепал пальцем мочку уха и слегка наклонил голову, точно прислушиваясь к собственным ощущениям.

— Кстати, интересная штучка, — заметил Пеменхат. — Ни у кого прежде я таких серёжек не встречал. Откуда она у тебя?

Карсидар собрался ответить — и удивительный приступ случился у него третий раз подряд! Причём теперь вдобавок ко всему было очень больно в мозгу. Он даже зажмурился от невыносимой боли. Когда же очнулся, обнаружил, что лежит на полу, а Пеменхат заботливо растирает ему виски холодной водой с уксусом.

— Ты не умер! — обрадовался старик, едва Карсидар проявил первые признаки жизни. — А я уж и не надеялся… Вот было бы несчастье! И так неожиданно…

— Говорю тебе, не обращай внимания, — проворчал Карсидар, с усилием поднимаясь и заползая на ближайший стул. — Зато теперь ты ясно видишь: я объясняться ни с кем не должен. В Ральярг идти надо, и всё тут! Я не понимаю причины этого, но знаю…

— Ладно, это твоё дело, в конце концов. Тебе решать, куда идти, — миролюбиво сказал Пеменхат, отодвигая миску с уксусом. — Но признайся честно, неужели тебе достоверно известно, что в эту проклятую страну вместе с тобой и колдуном-гандзаком непременно должен тащиться старый, толстый и вконец обленившийся трактирщик? И вообще, при чём здесь я?

Карсидар улыбнулся:

— Ты прав, достоверно мне это неизвестно…

— Вот видишь! — возликовал Пеменхат.

— Но поскольку ты согласен, что в странном месте могут сгодиться странные вещи, как раз тебя-то я и должен прихватить в первую очередь.

— Меня?! Почему меня? Что во мне такого необыкновенного?

Трудно было сказать, был Пеменхат удивлён или рассержен тем, что Карсидар нашёл в нем нечто необычное.

— А твой почтенный возраст, почтеннейший Пем! Не спорю, пока что он не вошёл в поговорку, однако скажи: можешь ли ты припомнить имя хотя бы одного мастера, дожившего до твоих лет?

Пеменхат потерянно молчал.

— И вот скажи мне, — гнул своё Карсидар, — не безобразие ли, что умудрённый опытом легендарный Пеменхат коротает свои дни в каком-то вонючем трактирчике, считая перепавшие ему гроши, вместо того, чтобы пуститься в очередную лихую авантюру? Тем более, условия-то какие! Это не обычная экспедиция наёмников, это вольное путешествие, организованное одним из мастеров для всеобщего удовольствия честной компании. Часто ли выпадает такое? Ведь если разобраться, баллады воспевают то, чего нет и не было никогда: вольных странников. Мы никакие не странники, дорогой Пем. Мы вечные наёмники! Того убрать, этого поддержать, то охранять и сохранить, это сопроводить… Тьфу, какая мелочность и мерзость! Мы размениваем себя по мелочам, старик. Это святая правда, просто нам недосуг задумываться над истинным положением дел. Нам некогда, ведь кругом свистят стрелы, лязгают мечи и прячутся в засадах враги. Но здесь мудрость!

— Да, и ты мудр, несмотря на молодость, — тут Пеменхат погрозил Карсидару пальцем и воскликнул:

— Но ведь меня не проведёшь! Ты соблазняешь меня мыслью о вольном приключении? Что ж, ты прав. Нам обоим знакомо это чувство. Мелочность и никчемность нашей работы угнетает, зависимость от нанимателей тяготит. А так хочется быть свободным и делать то, что считаешь нужным делать именно ты, а не какой-нибудь благородный выскочка!

— То-то и оно, старина, — горячо поддержал его Карсидар. — То-то и оно! Не знаю, удалось бы мне подобрать лучшие слова, чтобы уговорить другого ехать со мной, но…

— Но не обольщайся, — перебил его Пеменхат. — Себя-то я не собираюсь уговаривать. Вопрос в том, желает ли упомянутый старый трактирщик тащиться за тридевять земель на верную погибель.

Старик развёл руками, причмокнул и заключил:

— Увы, нет. Для тебя, досточтимый мастер — увы! Старый трактирщик желает мирно провести остаток жизни в собственном заведении, время от времени исполняя дружеские просьбы высокородного Торренкуля. Не гожусь я больше для путешествий. Вот так.

— Посмотри мне в глаза, Пем, — проникновенным голосом попросил Карсидар. — Посмотри мне в глаза и скажи откровенно: неужели ты действительно считаешь себя таким старым и никчемным? И неужели смиришься когда-нибудь с тем, что тебе представлялся последний в жизни шанс поразвлечься, а ты его не использовал? Скажи это, глядя мне в глаза. И всё.

Как и ожидал Карсидар, старик не посмел посмотреть ему в глаза, а спросил без видимой связи с предыдущим:

— Но поскольку расходы по путешествию несут сами участники, дозволено ли мне поинтересоваться: средства на дорогу есть?

— Думаю, на первое время этого хватит, — сказал Карсидар, вытаскивая из-за пазухи небольшой мешочек, в котором весело звякнули монеты. — А потом заработаем, если кончатся.

— Не нам хватит, а тебе, — мягко поправил его Пеменхат. — Заметь, я ещё не дал своего согласия.

— Но и не отказал. — Карсидар был неумолим. — И в глаза мне даже не посмотрел.

— Однако же…

— Так неужели мастер Пеменхат лишит нас удовольствия…

— Почтенный Пеменхат! Повторяю: почтенный. И связываться с тобой почтенный старый трактирщик не желает, имей в виду.

Пеменхат заупрямился. Поняв это, Карсидар решил не настаивать и ловко вышел из положения, заметив с самым невинным видом:

— А я и не говорю о тебе, между прочим. Мы — это я да Читрадрива. Или ты уже забыл о моей просьбе разыскать его?

— Ну уж… — Пеменхат крякнул. — Раз ты сам едешь, сам отправляйся в гандзерию и ищи там среди ночи своего Читрадриву. Сам и уговаривай его.

— Я бы лучше отдохнул перед дальней дорогой. Не то ещё усну завтра в седле и упаду с коня. Вот будет позорище! И ты допустишь это? Не верю. Скорее отправишься на поиски Читрадривы…

— Да с чего ты вообще взял, что он согласится ехать?! — неожиданно взорвался Пеменхат.

— У гандзаков свои взгляды на Ральярг и на то, что может там происходить.

— Ну да, свои взгляды! — насмешливо заметил Пеменхат. — Мнение колдунов о колдовском крае.

— Читрадрива согласится, вот увидишь, — Карсидар хитро прищурил левый глаз.

— Не сомневаюсь, что согласится. Но не увижу, это точно, — парировал Пеменхат, который твёрдо стоял на своём.

Тогда Карсидар встал, потянулся и лениво промолвил:

— А и правда, чего старику беспокоиться? Сиди себе в своей вонючей харчевне и ни о чём не думай. Был бы Сол постарше, я бы его попросил. Уж он бы не отказал, я уверен! А насчёт тебя… Знаешь, а ведь и в самом деле, зря я сюда приехал, почтенный Пем. Святая правда, стар ты уже для таких дел. Стар и ни на что не годен! Надо бы сказать герцогу о том, что ты полностью выдохся, да жаль, нет у меня ни времени, ни желания связываться с Торренкулем. Тем более, что за мою голову он тоже что-то когда-то обещал, ты не помнишь, Пем?.. Так что не переживай, этого приработка я тебя не лишу. Я не злопамятный.

— Ты на что намекаешь?!!

Карсидар не смотрел на Пеменхата, но по тону его голоса почувствовал, что эти слова задели старика за живое.

— Фу! Спрашиваешь ещё, на что я намекаю! Да ты тут корчил из себя лихого бойца, с ножом в руках под меч лезть собирался. А всё это бравада! С годами обостряется чутьё, которое заменяет силу, я знаю. Вот ты и почувствовал, что я проверяю тебя. Или ещё проще: заметил что-то и догадался, кто я такой. Глаз у тебя намётанный, старина Пем. Но как бы там ни было, ты меня почти одурачил. Однако я тебе не герцог, я мастер. И теперь ясно вижу: ты совершенно выдохся, если ночью в Торренкуль сходить боишься.

Пеменхат вскочил, громко протопал к стойке, выхватил спрятанный нож и заорал во всё горло:

— Ах ты недоносок! Молокосос! Кого оскорбляешь? Меня?! Пеменхата?! Да я!.. Когда ты!.. А ну вынимай меч и проверим, кто на что годится! Вынимай, подлец!

Карсидар медленно обернулся и презрительно процедил сквозь зубы:

— Не буду я с тобой драться. Я мастер, а не убийца почтенных верноподданных всяческих герцогов. Пойду лучше прилягу, а ты спрячь-ка ножик и не забудь разбудить меня в полночь. Мне ведь ещё Читрадриву искать предстоит.

Пеменхат вмиг подскочил к нему, приставил нож к животу и прорычал:

— А ну меч из ножен, кому говорю!

— Нет, — твёрдо сказал Карсидар. — Убей меня, если хочешь. Потом можешь отрезать мою голову и совершить вояж по владениям всех, кто назначил за неё награду. Получишь тридцать четыре жуда золотом. Они тебе очень пригодятся. Заведение расширишь, а, старина? И главное, не забудь Торренкулю часть отвалить. Он, небось, на радостях позабудет о всех оскорблениях родовой чести. Ещё и первым советником при своей особе сделает.

Пеменхат задрожал, голова его поникла, руки опустились, пальцы разжались, и нож со стуком упал на пол.

— Ты даже драться со мной не желаешь, — простонал он.

— Не желаю, — подтвердил Карсидар.

Входная дверь скрипнула, в зал вбежал мальчишка, подбрасывая и ловя на ходу шляпу Карсидара.

— Он действительно очень умный, Ристо ваш! — закричал Сол. — Я и не ожидал такого. Всё как есть понимает…

Тут мальчик заметил нож, лежащий у ног Пеменхата, смерил недоверчивым взглядом обоих собеседников и тихо спросил:

— Что… что случилось?

— Ничего, — спокойно ответил Карсидар. — Я попросил твоего хозяина оказать мне… гм-м… маленькую услугу. И вот с нетерпением жду ответа.

Пеменхат кряхтя нагнулся, подобрал нож и с потерянным видом пробормотал:

— Всё нормально, Сол. Мастер Карсидар просит меня сходить кое-куда по очень важному делу.

— Куда идти-то?! — опешил мальчишка. — Темно ведь уже.

— Вот и я говорю, что темно, — осторожно заметил Пеменхат.

— Но я очень прошу, — повторил Карсидар.

Старик вернулся к стойке, вновь спрятал нож и сообщил:

— Поэтому я скоро приду. Не волнуйся, Сол, мне не привыкать. Кстати, как Нанема?

— Ах, Нанема?.. Да всё в порядке, зарылась в одеяла и дрожит. Я её успокоил. Утром будет здесь.

— Молодец, мальчик. Покажи мастеру его комнату.

— Так вы уходите? — в голосе мальчишки чувствовалась тревога.

Чтобы Пеменхат вновь не передумал, Карсидар поспешил перехватить инициативу и сказал:

— Всё будет в порядке. Пойдем, Сол, я поведаю тебе кое-что о моих приключениях.

— Правда расскажете? — обрадовался мальчишка.

— Разумеется, — Карсидар обнял его за плечи, и они начали подниматься по лестнице к двери, ведущей к комнатам для гостей.

Пеменхат провожал их тоскливым взглядом. Около выхода Карсидар обернулся и сделал ему знак рукой — мол, поторапливайся. Старик лишь вздохнул.



Глава III

ГАНДЗАК И ТРАКТИРЩИК

— А я начинал бы побыстрее! Надоело ждать, — вспылил Шиман. — Старики совсем обнаглели, прямо житья от них не стало.

Теснящиеся в сердце честолюбивые стремления и почти несбыточные мечты… Горячая молодая кровь пульсирует в жилах, так и рвётся наружу… Как это знакомо!

И в то же время Читрадрива отчётливо осознавал довольно ощутимую разницу между собой и Шиманом. Да что там — между собой и всеми остальными! Любым из его народа. Он не такой, как они, они не такие, как он… В большей или меньшей степени, но всё же не такие. Бесспорно. Хотя и общего у них предостаточно.

Шиман тут же уловил эту его мысль и принялся горячо настаивать на своём:

— Да, Читрадрива, сразу видно, что ты другой. Будь ты целиком наш, ты не стал бы, ни за что не стал мириться с этими старыми прохвостами! Всех их давно пора…

— Молчи, — коротко приказал Читрадрива, и молодой гандзак немедленно подчинился.

А вот в этом уже, безусловно, проявилось его влияние на учеников! Анхем (или гандзаки, как называли их чужаки) — народ вольный. Слыханное ли дело, чтобы кто-то столь наглым образом затыкал рот вольному человеку и не получал достойного отпора!

— Поменьше горячись, Шиман, — сказал Читрадрива уже гораздо мягче и миролюбивее. — Пойми, когда молодые не уважают стариков, это плохо. Очень плохо. Ибо кто станет уважать сегодняшних молодых, когда они сами состарятся?

— Как-то забрёл в наш квартал один сумасшедший проповедник, так он те же речи произносил. Настоящий вздор! — Шиман презрительно фыркнул. — Дескать, старшие — это всё равно что власть, поэтому старших надо уважать, старших надо слушаться. И нечистый не упомнит всю его болтовню! Да дело-то как раз в том, что ты говоришь совсем как он. Не ожидал от тебя такого, ох, не ожидал.

Шиман запустил пятерню в свои чёрные как смоль волосы, взъерошил и без того растрёпанную кудрявую шевелюру и заключил:

— Верно ты говоришь, что мы, анхем, размениваемся по мелочам, занимаемся не тем, чем нужно, и уж вовсе не тем, чем можем заниматься. Верно, что прозябаем между другими народами, как бездомный нищий в городских трущобах, хотя в котомке у него лежит золотой. Просто нищий боится, как бы не обвинили его в воровстве и, отобрав богатство, не бросили в тюрьму. Всё это верно, и всему этому ты сам нас учил. И теперь сам же говоришь: подождите, потерпите! Да это всё равно что на полном скаку мигом остановить жеребца. И даже не просто остановить, а развернув пустить обратно!..

— Однако нас ещё слишком мало, и мы мало что умеем, — попытался охладить пыл ученика Читрадрива. — И согласись, если мы начнём преждевременно, не миновать беды. Какой же толк в подобной поспешности?

— Да главное начать, а уж потом…

Впрочем, Шиман так и не сказал, что же будет «потом», так как в эту минуту дверь комнаты распахнулась, и на пороге возник один из дежурных стражей.

— Эй, Читрадрива, тут человек пришёл, тебя требует, — сказал он, лениво переминаясь с ноги на ногу.

— Какой человек? Откуда? — удивился Читрадрива.

Ясно было, что это не гандзак. В таком случае страж назвал бы его по имени, ибо своих он знал наперечёт. И даже если приехал соплеменник из другого города, он бы тоже его представил. А так — «человек»… Но что за дела могли быть у чужака среди ночи, да ещё в таком месте, как квартал проклятого народа?! Странно…

Читрадрива сделал мысленное усилие. Конечно, вряд ли он смог бы ясно прочесть злой умысел, зревший в голове посетителя, который находился не в комнате, а где-то рядом. Тем не менее никакого чувства явной враждебности он не уловил, а потому успокоился.

— Так что за человек, я спрашиваю? — повторил он вопрос и на всякий случай уточнил:

— Анах?

Страж лишь плечами пожал, с каким-то странным выражением взглянул на Читрадриву и сказал неопределённо:

— Вряд ли… но уж точно не наш.

— Впусти, — коротко бросил Читрадрива и, улыбнувшись, покосился на Шимана.

Хоть и с явным запозданием, ученик по примеру учителя тоже попытался распознать возможную опасность. И вышло это у него, конечно же, не так хорошо, как у Читрадривы.

«Зачем тебе беспокоиться, я ведь сам всё проверил», — подумал он.

«Вроде хуже будет от того, что и я прислушаюсь!» — подумал в ответ Шиман.

«Тем не менее, вот тебе пример того, насколько любой из вас слабее меня. — поддел ученика Читрадрива. — Я, кстати, отнюдь не самый сильный чтец мыслей… А ты заладил своё: выступать, выступать…»

«Ты знаешь более сильного чтеца мыслей?» — удивился Шиман.

«Нет, но… А вот и он».

Учитель и ученик мигом прекратили мысленную перепалку и молча уставились на дверь. Оттуда доносились шаги по крайней мере трёх человек, сухой стук гадальных чёток, тихие смешки и оживленная перебранка:

— А ещё будет тебе, ясный, большая выгода…

— Отстань от меня!

— Прибудет к тебе важный посетитель, денег заплатит…

— Отстань, кому говорю!

— Не вру, святая правда, не вру!

— Отцепись, старуха!

— Вот, под сердцем ребёнка ношу! Им клянусь!

— Да не нужно мне…

— Чем хочешь клянусь!

Пыхтя и отдуваясь, в комнату ввалился человек, с виду похожий на содержателя небольшого постоялого двора или трактира. На его левой руке повисла крикливо одетая старая гандза, ухитрявшаяся одновременно рассматривать ладонь собеседника, быстро перебирать гадальные чётки, сплевывать по сторонам и без умолку тараторить.

Последним вошёл страж, изо всех сил старавшийся выглядеть серьёзным в присутствии Читрадривы и Шимана. Но это ему не удалось, и, едва взглянув на сопровождаемых, он вновь тихонько хихикнул.

Тут старуха схватила посетителя за кисти обеих рук, положила их ладонями на подушку, подвязанную под юбкой к животу и, слегка растягивая слова, с чувством заговорила:

— Пусть на меня обрушатся все несчастья, пусть умрёт этот ребёнок, пусть я лопну на месте…

— Анха, хеглихт! — коротко приказал Читрадрива, делая пальцами такое движение, точно отряхивал с их кончиков капельки воды. — Хегль, хегль!

Он нарочно говорил на анхито в присутствии посетителя, хотя по его интонации и жестам было ясно, что он прогоняет гандзу.

— Мэ бид'ом?! — возмутилась старуха.

Действительно, с какой стати должна она уходить и лишаться честного заработка? Однако на неё двинулся Шиман, угрожающе нахмурившись и приговаривая на ходу:

— Ан'гизэр, хеглихт. Хегль мэгар!

Старуха смерила его с головы до ног испепеляющим взглядом (что, впрочем, не произвело на Шимана ни малейшего впечатления), гордо вскинула голову, поправила подвязанную к поясу подушку и, шурша многочисленными нижними юбками и гремя чётками, величественно удалилась, на чём свет ругая не в меру зарвавшихся глупцов-бхорем и грозя доложить обо всём происшедшем самому главе общины.

Посетитель же одёрнул подбитый мехом кафтан, важно откашлялся и, обращаясь к Шиману, с достоинством проговорил:

— Спасибо, о досточтимый Читрадрива, что выгнал ты эту проклятую ведьму, а то от её трескотни у меня аж голова разболелась…

Страж не понял, в чём дело, поэтому попытался указать гостю на его явную ошибку. Но Читрадрива мигом сделал неуловимый жест, и тот быстро захлопнул рот, так и не проронив ни звука. Шиман тоже среагировал чуть-чуть запоздало и успел удивлённо качнуть бровями. Однако в следующее же мгновение сказал, как ни в чём не бывало:

— Не стоит благодарности.

Впрочем, посетитель почуял, что во всём случившемся есть некий подвох, хоть и неизвестно какой, но точно есть. Поэтому, очень внимательно, даже придирчиво, оглядев ещё раз всех присутствующих, вновь обратился к Шиману:

— У меня к тебе важное дело. Только… — Он замялся, как можно вежливее улыбнулся и попросил:

— Только я желаю говорить с тобой наедине, так что, пожалуйста, прикажи остальным удалиться.

— Почему? — спросил Шиман. — В чём дело?

— Не сердись на меня, о Читрадрива. Я вовсе не хотел обидеть тебя или твоих гостей, — извиняющимся тоном произнёс посетитель. — Просто у меня секретное поручение…

Он вновь замялся и докончил:

— Я даже не могу сказать от кого.

— Но почему? — великолепно разыграв удивление, спросил Шиман.

Страж вновь не сдержался и хихикнул, понимая, в каком нелепом положении находится гость. А тот молчал, не зная, как лучше ответить. Наконец собрался с духом и выложил всё начистоту:

— Видишь ли, поскольку речь идёт о человеческой жизни… О жизни человека достойного и незаурядного, которого я крайне уважаю… я не хочу… даже не могу говорить при посторонних. Особенно в присутствии того, кто похож на нас, но одет, как вы, и говорит по-гандзацки.

И обернувшись, посетитель пристально посмотрел на Читрадриву.

Читрадрива же получил наконец возможность внимательно разглядеть гостя. Тот был стар, толст, имел длинные, разметавшиеся по плечам грязные пепельно-серые волосы и таскал на них засаленную, некогда зелёную ленту. При ближайшем рассмотрении стало также заметно, что у гостя чуть-чуть искривлён нос (возможно, он был когда-то перебит). Кафтан же с меховым подбоем, чёрные шерстяные чулки и тяжёлые башмаки с блестящими пряжками указывали на то, что их обладатель является то ли трактирщиком, то ли торговцем средней руки, то ли содержателем гостиницы. Впрочем, Читрадрива обращал на эти различия мало внимания. Для него гость был прежде всего чужаком (гохи на анхито), причём чужаком, которому явно нечего было делать среди ночи в гандзерии — как называли в городах районы компактного проживания гандзаков.

Это было крайне подозрительно. Поэтому Читрадрива вновь сосредоточился и попытался прорисовать эмоциональный портрет гостя. Однако вновь не нашёл ничего угрожающего, если не считать очень громкой самоуспокаивающей мысли о длинном и широком, со знанием дела отточенном тесаке, который незнакомец прятал под кафтаном в спинных ножнах. Хотя, кто рискнул бы отправиться ночью во враждебный район безоружным… Кстати, оружие прячут в спинных ножнах, главным образом, так называемые мастера, а трактирщики с тесаками не таскаются. Они вообще почему-то предпочитают короткие и в большинстве случаев абсолютно бесполезные кинжальчики. А тесак — не игрушка, тесак — это нечто более серьёзное. Интересно…

— Хеглихт, — спокойно сказал Читрадрива.

Страж молча кивнул и немедленно исчез. Шиман развернулся и тоже направился к дверям.

— Эй, куда ты! Постой… — забеспокоился гость устремляясь вслед за ним, но тут Читрадрива сказал:

— Это я тебе нужен, а не он.

Надо было видеть лицо посетителя в этот момент! Безмерное изумление, растерянность, испуг, обида за столь бессовестный розыгрыш — и недоверие, сомнение, мысль о том, что его снова пытаются разыграть. Поняв это, Шиман ухмыльнулся, утвердительно кивнул гостю, отвечая на его немой вопрос, и вышел из комнаты, плотно затворив за собой дверь.

Старик проводил его обалделым взглядом, затем повернулся к Читрадриве.

— Т-ты?! Так это… А как же?.. Но… И зачем… — бессвязно пролепетал он и бестолково махнул рукой в потолок.

— Что ты хочешь этим сказать? Объясни, не понимаю, — мягко велел Читрадрива, вдоволь насладившись растерянностью гостя.

Но тот по-прежнему не мог выразить будоражившие его сознание мысли в более-менее связной форме.

— Я не очень похож на гандзака? — Читрадрива решил прийти ему на помощь. — Ты это хочешь сказать?

— А… нет… то есть да… Не очень похож, — промямлил старик и поспешил уточнить:

— То есть, не похож вовсе. Вот только разве что одет…

— Ну, одежду можно и сменить, это несущественно. Так ведь?

— Пожалуй, — согласился посетитель, постепенно оправляясь от шока. — Только… Ты точно Читрадрива?

Похоже, он всё ещё сомневался.

— Именно я, — твердо заверил его гандзак.

— Ясно, — сказал гость, хотя на самом деле не понял ничего, поскольку тут же робко произнёс:

— Прости за излишнее любопытство, но… — он замялся.

— Прощаю, — сказал Читрадрива. — Я уже привык к таким сценам. Верно, ты хочешь спросить, почему я совсем не похож на гандзака? Почему я такой высокий, светловолосый, почему у меня голубые глаза и ничуть не смуглая кожа?

— Ну… В общем, да.

— А всё очень просто, я полукровка. Мой отец не был гандзаком. — Слово «отец» Читрадрива произнёс с откровенным презрением. — Почти сорок лет назад один благородный подонок надругался над моей матерью, в результате чего родился я. Себе на беду, я весь пошёл в отца, а не в мать-анху и её соплеменников. Вот, пожалуй, и всё. А что до путаницы… Повторяю, я привык. Так что ничего страшного.

— Да, бывает же… — всё ещё озадаченно протянул гость.

Читрадрива отметил про себя, что после конфуза и путаницы старик совершенно перестал употреблять пышные слова и сменил сам тон разговора на более простой и менее официальный. Поэтому по-прежнему мягко заговорил:

— А теперь рассказывай, с чем пожаловал. Только для начала назови себя. Да ещё выложи свой тесачок вон на тот столик. Я же без оружия, значит, пока ты вооружён, мы находимся не в равных условиях. Это тем более неприятно, что я здесь хозяин, а ты гость.

— Тесак? Какой такой тесак? — удивился посетитель. На его лице ничего не отразилось, только в самой глубине глаз мигнул некий огонёк.

— Который спрятан у тебя за спиной, — как ни в чём не бывало пояснил Читрадрива и добавил:

— Кстати, довольно необычное оружие для человека твоего сословия. И довольно необычный способ ношения оружия.

Лицо гостя налилось краской стыда, и он промямлил:

— А что… воротник оттопыривается? Верно, я разучился надевать ножны.

— Да нет, — Читрадрива прошёлся по комнате, сел на невысокий табурет, упёр руки в колени. — С воротником твоим всё в порядке, просто ты много думал о своём тесаке.

— Так ты читаешь мысли?!!

Было заметно, что гость очень испугался. В его голове мелькнул довольно отчётливый образ, который можно было интерпретировать то ли как колдуна, то ли как людоеда, то ли как разбойника, то ли вообще как некое опаснейшее чудище. Читрадрива поспешно притупил своё восприятие. Обратной стороной дара, которым наделила его природа и который он развивал в себе годами упорных тренировок, было то, что при малейшей неосторожности можно запросто проникнуться глубочайшим отвращением к человеку. К любому человеку — каким бы приятным он ни казался тебе прежде. У всех без исключения людей, даже у самых достойных, внутри достаточно грязи, и чем они старше, тем её больше; это неотъемлемая часть жизненного опыта. А невинны только младенцы, едва лишь появившиеся на свет…

— Ну, насчёт чтения мыслей, это, пожалуй, громко сказано… Так, в общих чертах.

Читрадрива не скромничал. Ясно читать мысли он мог лишь у своих учеников, когда они думали целенаправленно, чтобы общаться неслышно для других. Но поскольку посетитель сильно переживал по поводу возможной угрозы для жизни и очень надеялся на припрятанный под одеждой тесак, а Читрадрива держал свой разум открытым, не уловить это было просто невозможно.

— И чтобы ты не волновался, заверяю: все без исключения гости в этом доме находятся в полной безопасности. Тебе нечего бояться колдунов-гандзаков. Тем более, что мы не едим людей. Поэтому давай разоружайся, и потолкуем наконец о деле.

Гость недоверчиво покачал головой, однако подошёл к указанному столику, с опаской поглядывая на Читрадриву, вытащил из-за шиворота здоровенный нож, по виду напоминавший мясницкий, но с более толстым и широким, да к тому же обоюдоострым лезвием, положил туда и похрипел:

— Ну вот… я в твоей власти, Читрадрива. Доверяю тебе свою жизнь.

— Ещё раз повторяю: не бойся. В конце концов, если бы я хотел тебя убить, ты просто не вошёл бы сюда. То есть, не дошёл бы. Надеюсь, ты понимаешь это… Кстати, как тебя зовут? Ведь ты до сих пор не назвался.

— Пеменхат, владелец трактира, что на дороге в Нарбик.

— Пеменхат… Да-а.

Читрадрива припомнил, что в трёх лаутах от Торренкуля на Нарбикской дороге действительно стоит трактир. Значит, это и есть его хозяин? Похоже. И одеждой, и манерами он в самом деле напоминал трактирщика. Одним не был похож: этим самым тесаком и способом его ношения.

— А прятать большой нож за спину ты у кого научился? У собратьев-трактирщиков? — спросил он немного язвительно и пояснил:

— Никакие солдаты так мечи не носят, почтенный. Люди вашего сословия имеют дурную привычку совать совершенно бесполезные в серьёзном деле игрушечные кинжальчики за пазуху. А так оружие прячут лишь вольные гохем, наёмники, которые называют себя мастерами. Ты с ними знался… — он ещё раз мысленно напрягся и докончил вкрадчиво:

— …мастер Пеменхат?

Краешек рта гостя непроизвольно дёрнулся; тем не менее он напустил на себя важный вид и твёрдо ответил:

— Я не мастер, я почтенный Пеменхат, трактирщик, владелец заведения на Нарбикской дороге. И прошу не причислять меня ко всяким голодранцам.

У Читрадривы не было ни малейшего желания копаться в неясных образах, роившихся в голове трактирщика, а потому, широким жестом указав на скамью у противоположной стены, он произнёс:

— Ладно, считай, что я неудачно пошутил. Садись и рассказывай.

Пеменхат сел на скамью, поправил повязку на лбу, поплотнее запахнул полы кафтана и после весьма продолжительной паузы осторожно начал:

— Видишь ли, речь в самом деле идёт о весьма необычном человеке… Не обо мне, нет, хотя, как ты заметил, и у меня есть некоторые странности… для трактирщика. — Он покосился на нож и вдруг потребовал с неожиданной решимостью:

— Поэтому, прежде всего, поклянись всеми своими богами, что не предпримешь ничего во вред тому человеку!

Читрадрива непонимающе пожал плечами.

— Если ты настолько не доверяешь мне, зачем было приходить? — сказал и, оттопырив нижнюю губу, принялся с философским видом рассматривать кончики своих сапогов.

— Да просто тот человек попросил. Что же оставалось делать!

— Значит, он мне доверяет, а ты нет? — сказал Читрадрива, хитро прищурившись.

— Он-то может и доверять, и не доверять, но что мне до того? Я не могу нарушать законов гостеприимства и вредить постояльцу. В конце концов, это плохо отразится на моей репутации, тогда пострадает дело! Поэтому ещё раз прошу… не от имени моего гостя, но от себя лично прошу… Поклянись!

«Кто вас, колдунов проклятых, знает…» — вот что так и осталось невысказанным.

Читрадрива не прочёл эту мысль, он просто догадался, о чём думает Пеменхат и улыбнулся такой наивности. Если даже не принимать в расчёт простейшего желания перестраховаться, ситуация была довольно нелепа. «Разве не для того приносят клятву, чтобы тут же нарушить её?» — гласила известная поговорка. Но является ли Пеменхат круглым дураком, доверяясь слову чуть ли не первого встречного, то ли он не в меру честен и благороден, то ли вовсе потерял голову от осознания того, что находится в самом логове ненавистных гандзаков, только в любом случае, он совершает явную глупость.

— Что ж, изволь, — сказал наконец Читрадрива. — У анхем нет никаких своих особых богов. Когда мы кочевали, то принимали всех божков той местности, через которую пролегал наш путь. Наши боги — ваши боги. Поэтому клянусь всеми твоими и моими, вашими и нашими богами, что не причиню твоему гостю никакого вреда… разумеется, пока он будет оставаться твоим гостем. Как ты понимаешь, я не могу гарантировать ему ровным счётом ничего, когда он покинет окрестности Торренкуля. Не так ли?

Пеменхат некоторое время раздумывал над словами Читрадривы, затем вдруг без всякого перехода сообщил:

— Это Карсидар.

— Ну и что? — не понял Читрадрива.

Гандзаки жили довольно обособленно от прочих людей. Те, которые по примеру кочевников-предков продолжали заниматься скотоводством, основывали небольшие хуторки, куда чужаки-гохем почти не допускались. А те, кто оседал в городах, городках и местечках, селились компактно, в отдельных кварталах-гандзериях, и держались обособленно. Гандзакам дозволялось заниматься некоторыми ремёслами, торговлей, врачеванием; среди них было немало купцов, лавочников, лекарей, фокусников, ведунов и прорицателей, а женщины из низов промышляли гаданием. Пользуясь услугами гандзаков, коренные жители, тем не менее, относились к ним недоброжелательно, а подчас и враждебно. Гандзаки, в свою очередь, не набивались в друзья чужакам, рассматривая их, прежде всего, как клиентов, пациентов, партнёров по различным торговым операциям да как источник возможной наживы — что, в сущности, почти одно и то же.

Поэтому неудивительно, что Читрадрива не имел ни малейшего представления о том, кто такой Карсидар и чем он знаменит.

— Как? Неужели ты ничего не слышал о мастере Карсидаре?! — не сдержав изумления, воскликнул Пеменхат и добавил с затаённой надеждой:

— Ничего-ничего?

Пожалуй, старика вполне устроило бы такое положение дел. В каждой морщинке его круглого лица теперь затаилось сожаление по поводу собственной неосторожности. В самом деле, издалека начал, клятву взял — а в итоге лишь сосредоточил внимание колдуна-гандзака на личности Карсидара. Нехорошо получилось…

Читрадрива не собирался щадить незваного гостя. Напротив, он поспешил использовать промах Пеменхата и по-прежнему мягко, но уже со слегка показной настойчивостью спросил:

— Так кто же такой Карсидар? Судя по твоим словам, он как раз принадлежит к вольным людям, к мастерам. Тогда понятно, почему ты таскаешь мясницкий нож в спинных ножнах… И сдаётся мне, почтенный Пеменхат, ты всё же имеешь некоторое отношение к вольным людям. Не в том смысле, что принимаешь их у себя. У тебя самого замашки мастера.

Некоторое время Пеменхат угрюмо молчал, наконец сказал:

— Да что уж я… Что я… Я стар и никому не нужен, за моей головой не станут охотиться. А вот молодёжь…

— Короче, во сколько оценена его голова? — прямо спросил Читрадрива.

— Она много стоит. У тебя нет столько золота, гандзак. И не знаю, найдётся ли столько золота у самого богатого из ваших мерзких ростовщиков.

— Значит, этот человек достоин если не уважения, то, во всяком случае, самого пристального внимания, — заметил Читрадрива. — И не только со стороны ищеек дворян-гохем, но, пожалуй, также и с моей стороны.

Пеменхат бросил на него исподлобья угрюмый взгляд.

— Не обращай внимания. — Читрадрива усмехнулся и сказал на анхито:

— Гохем вэс анхем ло'хит'рарколь бо-игэйах ло'шлохем.

— Что-что? — переспросил Пеменхат.

— В переводе это звучит примерно как: «Чужаки-гохем и гандзаки не вмешиваются не в свои дела», — то есть в дела друг друга. Можешь не бояться никакого подвоха с моей стороны. Тем более, что этот достойный самого пристального внимания мастер обратился ко мне с какой-то просьбой. Не хочешь же ты сказать, что у гандзаков вовсе нет совести, что они способны совсем потерять голову, едва запахнет наживой! Не обижай меня, Пеменхат, — и Читрадрива погрозил собеседнику пальцем.

Тот тяжело вздохнул:

— Ладно, всё равно я разболтал то, что следовало сохранить в тайне.

— Лучше скажи мне вот что, любезный Пеменхат. Я не знаю Карсидара, но он меня откуда-то знает, раз посылает тебя с поручением. Сам он не может прийти, потому что герцог Торренкульский, как и прочие, наверняка назначил награду за его голову… — Читрадрива послал собеседнику выразительный взгляд. Пеменхат с отсутствующим видом молчал. — Значит, так и есть. И насколько я понимаю, в настоящий момент мастер Карсидар отсиживается в твоём трактире… Ну да ладно, довольно об этом. Объясни, почему Карсидар отправил тебя ко мне, а не к кому-нибудь другому? Разве мало гандзаков в Торренкуле?

— Ему рекомендовал обратиться к тебе мастер Ромгурф, — проворчал Пеменхат и, немного подумав (он явно стал осторожнее после допущенной промашки), добавил:

— Ныне покойный.

— Ах, Ромгурф!

Читрадрива вспомнил тот случай. Они познакомились в Слюже лет семнадцать назад. Конь Ромгурфа пал, причём пал в самую неподходящую минуту — преследователи уже наступали мастеру на пятки. В поисках нового коня он и примчался на гандзакский хутор.

Престарелый анах, к которому он обратился, оказался тем ещё жуликом и, видя бедственное положение покупателя, решил, что тот немедля согласится на любое предложение; поэтому пытался сплавить мастеру старую клячу вместо приличного скакуна. Ромгурф же неплохо разбирался в лошадях, а кроме того, от резвости коня зависела прочность сидения на плечах его головы. Он ни в коем случае не собирался неосмотрительно хватать всякую дрянь и принялся уличать хитрюгу-продавца во лжи при соплеменниках. Возможно, анах не придал бы этому значения, однако язык у мастера был острый, и все принялись смеяться его шуточкам. Это взбесило продавца, и в отместку он попытался натравить на Ромгурфа толпу гандзаков. Читрадрива, как раз бывший на хуторе, вступился за него. Соплеменники-анхем не очень хорошо относились к полукровке, но за своего всё же признавали. А раз на сторону чужака-гохи встал один из их племени, пусть даже незаконнорожденный ублюдок, значит, гохи не так уж не прав. В общем, дело кончилось тем, что к волнующейся толпе вышел сам старейшина общины и велел убираться прочь как Ромгурфу, так и Читрадриве.

Надо сказать, внешность Читрадривы поразила мастера Ромгурфа не меньше, чем почтенного Пеменхата, и он тоже не удержался от соответствующих расспросов. Они разговорились, познакомились. Читрадрива показал мастеру кратчайшую дорогу к другому поселению гандзаков и посоветовал, к кому можно обратиться по поводу покупки лошади. На том и расстались.

Возможно, Читрадрива забыл бы Ромгурфа; однако месяц спустя после упомянутых событий гандзак был схвачен слугами одного мелкого дворянчика по обвинению в насылании порчи на любимую свору борзых. Надо заметить, в те времена Читрадрива не занимался никаким «колдовством», потому как попросту не умел «колдовать»; тогда он всеми силами старался раздуть в себе искру, отказывался смириться со своей неполноценностью и в конце концов победил — но чуть позже, где-то через год… впрочем, к делу это не относится. Так или иначе, обвинение в порче было насквозь лживым и до смешного вздорным, но что до того дворянчику, раз необходимо оправдаться перед дружками по поводу неудачной охоты, а этот проклятый богами гандзак-полукровка подвернулся под руку! И когда глашатай выкрикивал на площади вынесенный без суда и следствия приговор, в толпе совершенно случайно оказался мастер Ромгурф. Услышав имя Читрадривы, он здраво рассудил, что просто грех сдирать с живого человека кожу из-за каких-то там собак. Кроме того, ему весьма кстати представился случай подстроить дворянчику пакость в отместку за то, что этот скупердяй слишком мало заплатил за оказанную недавно услугу. Так Читрадрива получил свободу; дворянчику же пришлось объявлять солидную награду за голову мастера Ромгурфа… Да, было дело!

Но из слов Пеменхата следует, что Ромгурф погиб. Печально, очень печально… И если он обнадёжил мастера Карсидара, порекомендовал обратиться в случае чего к Читрадриве, как можно не ответить на эту просьбу! Это было бы оскорблением памяти покойного.

— Мне очень жаль, что моего друга мастера Ромгурфа больше нет в живых. И я сделаю всё от меня зависящее, чтобы по мере возможности помочь Карсидару, — сказал Читрадрива опуская глаза. Среди его народа считалось верхом неприличия демонстрировать чувства перед чужаками, и он не хотел, чтобы толстяк прочёл в его взгляде грусть.

— Ну-у-у… так уж и всё? — как-то недоверчиво протянул Пеменхат. Похоже, он превратно истолковал последний жест собеседника. Дескать, на словах ты готов помочь, а глазки вот опускаешь.

Читрадрива постарался овладеть собой, посмотрел на гостя в упор и как можно твёрже вымолвил:

— Раз я сказал, что попытаюсь сделать всё от меня зависящее, значит, так тому и быть. Анхем слов на ветер не бросают. Покойный мастер Ромгурф имел возможность убедиться в этом, и была бы такая возможность, он бы это подтвердил. Поэтому повторяю: я сделаю всё возможное… и даже немного сверх возможного, лишь бы помочь человеку, обратившемуся ко мне от имени мастера Ромгурфа, перед которым я в долгу.

— А что за долг? — быстро и как бы невзначай поинтересовался Пеменхат.

— Пустяк. Пустячок даже: жизнь, — в тон ему ответил Читрадрива.

Пеменхат присвистнул от неожиданности и выкатил глаза.

— Что, старик, странно слышать, как гохи спасает жизнь гандзака? — холодно спросил Читрадрива, хотя внутри так и клокотала едкая жёлчь.

— Признаться, необычное дело, — согласился Пеменхат. — Ну, а… Позволь полюбопытствовать, а за что же Ромгурф проявил к тебе такое внимание? Ведь больно странно всё это выглядит, согласись.

— Коня я ему достал. Среди голой степи. Когда он от погони уходил.

Читрадрива счёл возможным ограничиться этими скупыми подробностями, не упоминая о толпе разозлённых гандзаков. В самом деле, к чему излишества?..

— Нужная вещь, — согласился Пеменхат.

— Ты по собственному опыту судишь, или как? — с едва заметной иронией спросил Читрадрива, намекая на возможную принадлежность своего гостя к неспокойному и неугомонному сословию мастеров.

Пеменхат пробурчал что-то невнятное, отвернулся и вновь принялся кутаться в кафтан.

— Ладно, не обижайся, я не со зла, — заверил его Читрадрива. — Но мы сидим здесь уже достаточно долго. Мы убили уйму времени впустую, почтенный.

Он выдержал небольшую паузу и прямо спросил:

— Так скажешь ты в конце концов, какого рода помощь требуется от меня мастеру Карсидару? Или мне кликнуть остальных, велеть принести вина и еды и, угостив, отпустить тебя на все четыре стороны? А то ведь нечего и вспомнить будет о нашей встрече.

Пеменхат завозился на скамье, заворчал, точно старый пёс, и наконец заговорил:

— Ай, ладно! Всё равно это его дело, а не моё… Нечистый тебя побери, гандзак, ну ты и штучка, честное слово! Как клещ вцепился и крутишь, крутишь, кусаешь, кусаешь… Если вы все такие настырные, понятно, почему никто не хочет иметь с вами дела.

— Это ты неуклюж и неповоротлив, старик, — мягко заметил Читрадрива, удержавшись от сравнения с ленивым неповоротливым боровом, которое так и вертелось на языке. — И мысли у тебя такие же неповоротливые и неуклюжие, не в обиду тебе будет сказано.

— Осторожность никогда не повредит, — веско заметил Пеменхат. — По крайней мере… А, плевать! Всё равно ты догадался, что некогда и я был тем, кем является сейчас мастер Карсидар. Так вот, именно осторожность была причиной того, что я дожил до столь почтенного для мастеров возраста и смог, наконец, остепениться. Понял, гандзак?

— Так-то оно так, — согласился Читрадрива. — Да только излишняя осторожность вряд ли полезна.

— Но не в том случае, когда подыскиваешь спутника для прогулочки в Ральярг, — скороговоркой произнёс Пеменхат.

Несмотря на явное нежелание гостя концентрироваться на столь опасной теме, Читрадрива среагировал мгновенно.

— В Ральярг?! — Начисто позабыв о привитых с раннего детства понятиях о приличном поведении в присутствии чужаков, он открыто выразил своё изумление.

— Да, в Ральярг, — угрюмо подтвердил Пеменхат. — В проклятую богами и людьми неизвестную страну на юге, скрытую в непроходимых горах… то ли за непроходимыми горами — но в конце концов, это неважно, поскольку до неё и так, и этак не добраться ни за что на свете. Лишь всякие там сорвиголовы, полные пожизненные идиоты могут позволить себе вреднейшие мысли о том, чтобы попасть туда!

Излив таким образом копившееся весь вечер раздражение, Пеменхат замолчал и насупился с самым мрачным видом.

Читрадрива же долго раздумывал над его словами. Он не знал, что именно говорили об этой загадочной стране чужаки. Явно что-то нехорошее, судя по словам посетителя. Впрочем, среди его народа добрых упоминаний о Риндарии (так именовали этот край анхем) тоже встречалось довольно мало. Вернее, почти не встречалось. Чужаки-гохем небось считали, что в Риндарии полным-полно колдунов-гандзаков, которые обжираются похищенными из внешнего мира младенчиками и строят свои дьявольские козни на погибель всем честным людям. То есть, наверняка представляли горную страну в виде этакой гандзерии, увеличенной до гигантских размеров. И самое лучшее, чего они могли ей пожелать, так это небесной кары в виде каменного дождя или потопа из горящей серы.

В отличие от чужаков, анхем не населяли Риндарию колдунами-гохем. Просто в народе поговаривали, что там полным-полно теней забытых предков. А поскольку духи загробного мира обладали скверным характером, соваться туда было всё равно что прыгать в гигантскую нору, полную ядовитых змей и прочей нечисти.

Ну а сам Читрадрива…

Нет, это невозможно было выразить словами! Иногда Читрадрива впадал в особое состояние. Ему казалось, что неведомая сила затягивает его в длинный-предлинный коридор и неодолимо влечёт вперёд. Стены коридора были сначала каменными, сам вход в него представлял некое подобие воронки, прорубленной в скале. Читрадрива падал в воронку, причём падал как-то странно, иногда вниз, иногда вперёд, а иногда даже вверх, хоть это в корне противоречило здравому смыслу. Кстати, он почему-то совершенно не боялся удариться о каменные стены, хотя скорость движения была огромна. А стены внутри коридора, между прочим, не оставались каменными. Они постепенно затягивались какой-то фиолетовой слизью со странными лиловыми наростами. Наросты дышали, колебались, затем всё пространство затягивалось дымкой и… видение исчезало.

По непонятной причине Читрадриве всегда казалось, что его видение каким-то образом связано с Риндарией. Хотя появилось оно прежде, чем он узнал о существовании этой загадочной страны… и, разумеется, гораздо раньше, чем ему удалось раздуть в себе искру. Он осмеливался говорить об увиденном лишь с некоторыми соплеменниками, которые жалели полукровку и относились к нему, по крайней мере, не с презрением или ненавистью, а с сочувствием. Впрочем, никто не понимал Читрадриву по-настоящему. Одна пожилая анха сказала, что мальчишка (тогда он был ещё ребенком) наслушался россказней о драконах и ему мерещится драконья пасть и утроба. Но непонятно было, при чём здесь скальная воронка, никак не напоминавшая отверзтую пасть хищника. В основном же отзывы были ещё более краткими и гораздо менее выразительными. Ну, а после того, как у Читрадривы вспыхнула искра, причём вспыхнула сразу да к тому же довольно поздно, не как у всех нормальных анхем, соплеменники (те, кто постарше, и сверстники) окончательно отдалились от него, и говорить не то что на эту, но и на любую другую тему стало, мягко выражаясь, довольно затруднительно.

Впрочем, интереса к Риндарии Читрадрива не терял. И прекрасно знал, что время от времени среди его народа находились то ли отчаянные смельчаки, то ли круглые дураки (судя по всему, последней точки зрения придерживался сидевший перед ним Пеменхат), отправлявшиеся в путешествие на юг. Правда, больше никто и никогда их не видел. Говорили, что человек, попавший в Риндарию живьём, превращается в бесправного раба тёмных потусторонних сил на целую тысячу лет. Но опять же, лишь говорили. И к несчастью своему, Читрадрива ни разу не встречал человека, собравшегося туда. Не то с удовольствием сбежал бы вместе с ним. А затем у него вспыхнула искра, и им овладела идея возвеличивания его народа над прочими. Он основал тайное общество, развернул бурную деятельность…

И теперь вот — пожалуйста! Не от соплеменников-анхем, но из среды чужаков-гохем явился толстый старик в тёплом кафтане и возвестил: есть, оказывается, среди моих некий болван, желающий забраться в Риндарию. Ищет компаньона в дальнюю дорогу. И по непонятной причине наметил он для этой цели не кого-нибудь, а тебя, полукровку, колдуна-гандзака…

Странно. Читрадрива и представить не мог… Не смел даже предположить, что такое случится. Что его позовут! Тем не менее это случилось. И что теперь делать?

Что?..

— А ты сам-то как? — поинтересовался Читрадрива.

Пеменхат тут же нервно дёрнулся и прошипел сквозь стиснутые зубы:

— Неужели ты думаешь, что у меня мозги стоят набекрень и что я полезу в Ральярг, как последний осёл?! Да пусть он провалится вместе со всеми колдунами в… — он благоразумно замолчал, вспомнив, что находится не в своём трактире, а в гандзерии и пробормотал:

— Прости за «колдунов», я забылся…

— Пустое, — отмахнулся Читрадрива. — Однако я понял, что ты не идёшь с мастером Карсидаром. Верно?

Старик слегка кивнул и промолчал.

— Но почему, в таком случае, ко мне пришёл ты, а не сам Карсидар?

— Ему небезопасно появляться в Торренкуле, — ответил Пеменхат. — Ты же знаешь о награде.

Но Читрадрива уже кое-что смекнул и спросил:

— А тебя он не приглашал в спутники?

— Как же, приглашал, — буркнул Пеменхат. — Только я не самоубийца, мне и здесь неплохо живётся.

Так и есть! Карсидар позвал Пеменхата с собой, тот отказался. И вот, посылая его в гандзерию в качестве посредника, мастер наверняка рассчитывал, что старик будет вынужден подыскивать аргументы, чтобы уговорить Читрадриву ехать на юг. Но чтобы убедить ехать другого, ему нужно прежде убедить себя… Хитёр Карсидар, ничего не скажешь!

Читрадриве очень понравился этот приём гохи — хотя, кажется, он не имел успеха. По всей видимости, Пеменхат считал, что дьяволу — дьяволово, а раз так, то любого гандзака должно тянуть в колдовскую страну именно в силу его нечистой природы, и никакие аргументы тут просто не нужны. Эх, не говорил этот старик со стариками-анхем!..

— Ну, а зачем Риндария… то есть, как её у вас называют?.. В общем, ты не знаешь, зачем понадобилось Карсидару ехать в Ральярг?

— Вот об этом тебе лучше спросить у него самого, — с безразличным видом проговорил трактирщик. — А я не знаю. Моё дело сторона, моё дело лишь исполнить просьбу постояльца. Так что сам выясняй, коли охота.

Читрадрива встал, несколько раз прошёлся взад-вперед по комнате и сказал:

— А знаешь, это идея!

Он быстро подступил к двери, распахнул её, кликнул Шимана и бросил гостю через плечо:

— Ты извини, но я вынужден попросить тебя выйти. И можешь прихватить свой ножик.

Когда Пеменхат скрылся за дверью, а ученик предстал перед учителем, Читрадрива смерил его оценивающим взглядом с ног до головы и сказал прямо, без увёрток:

— Этот гохи принёс мне странное известие. И передал весьма необычную просьбу. Некий чужак по имени Карсидар, из сословия мастеров, собирается предпринять путешествие в Риндарию.

Знавший о давней мечте учителя Шиман, не удержавшись, качнул правой бровью, однако промолчал.

— Ты верно угадал. Но только я не собираюсь очертя голову бросаться в омут. Нет. В противном случае я бы уже давно отправился на юг сам, а не искал всю жизнь спутников.

— И вот спутник нашёл тебя, — изрёк Шиман.

— Возможно, — согласился Читрадрива.

— И ты уходишь…

— Не обязательно. Хотя…

Читрадрива подумал, стоит ли объяснять всё Шиману, затем решил не тратить времени попусту и сказал:

— В общем, надо пойти и хорошенько осмотреться, выяснить, что к чему. Этот старик лишь посредник, он не знает всего того, что меня интересует. А предприятие такого рода рискованное, сам понимаешь. Так что я сейчас пойду с ним.

Читрадрива полез за пазуху, снял с груди небольшой бронзовый медальон на тонкой цепочке и повесил его на шею ученику со словами:

— Не знаю, вернусь я или нет. Полагаю, что вернусь, но…

— Ты чувствуешь опасность? — прямо спросил Шиман.

Это было трудно объяснить, но Читрадрива и в самом деле не был уверен, что ночь закончится мирно. Скорее всего, это было нечто вроде глупых детских страхов, возникающих непроизвольно, едва речь заходит о чём-нибудь загадочном и таинственном. Тем не менее, следовало предпринять все возможные меры предосторожности.

— Не знаю, — неопределённо произнёс Читрадрива. — Но на всякий случай поручаю тебе заботу о нашем союзе. Ты самый талантливый из моих учеников, поэтому прими мой талисман и руководи союзом во всё время моего отсутствия. Помни о нашей благородной цели. Помни о нашем народе, который, право же, достоин лучшей участи. И помни об осторожности — как в политике, так и в общении с силами, которые пока неподвластны нам полностью.

— Но… — замялся Шиман. — Всё это так неожиданно…

Уже девять лет он был правой рукой Читрадривы, вторым по значимости лицом в союзе; молодёжь относилась к нему с почтением, а сверстники — с уважением. Его приказы исполнялись почти так же беспрекословно, как приказы Читрадривы, его авторитет был очень высок… И всё же, Шиман не мог представить себя в роли Учителя!

Разумеется, в мыслях он неоднократно проигрывал всевозможные ситуации, когда во главе союза придётся встать ему, Шиману, и повести свой народ к заветной цели. Но одно дело фантазии и совсем другое — действительность. А в действительности их союз был велик и могуч. В его рядах состояла почти вся деятельная молодёжь орфетанских гандзаков, все местные бхорем, да и в соседних королевствах и княжествах у них было немало приверженцев. И все они называли Учителем — с большой буквы! — высокого русоволосого гандзака с голубыми глазами и светлой кожей, столь же сильно отличавшегося от прочих соплеменников своей внешностью, как и своими способностями. И трудно, почти невозможно было представить кого-нибудь другого на месте Читрадривы. Учитель — это он! Именно он первый открыл, сколь велико могущество, дарованное их народу свыше. Вопреки всему, он заставил свою дарованную богами искру зажечься, разгореться ярким светом таланта; позже он стал обучать других — и зажёг десятки, сотни, а затем и тысячи искр дарования в душах соплеменников. Он первый заявил во всеуслышанье, что их народ не проклят, а избран богами, что он заслуживает большего, чем быть гонимым и презираемым, гораздо большего. И он не просто сказал это — он начал действовать…

— Ещё раз повторяю: помни об осторожности, — между тем продолжал Читрадрива, сделав вид, что не заметил замешательства Шимана. — Поддавшись порыву, начав действовать преждевременно, ты рискуешь погубить всё наше дело. И не только дело, но и весь наш народ. Надеюсь, ты понимаешь, что если мы потерпим поражение, нас попросту истребят — всех до единого. Учти: важно не только захватить власть, но и удержать её. И не просто удержать, а быстро и решительно навести в стране порядок — ибо нет ничего губительнее кровавой междоусобицы. Мы должны быть готовыми дать отпор любым врагам, внутренним и внешним; мы должны быть достаточно сильными для того, чтобы защитить своих соплеменников в других странах от возможных и вполне вероятных преследований. Кроме того, мы должны быть готовыми изменить наш образ жизни, наши отношения с гохем. Пока что нам на руку наша обособленность, никто из чужаков даже не подозревает, что мы что-то замышляем, но позже, когда анхем займут место, принадлежащее им по праву… Впрочем, что это я тебе говорю. Ты ведь сам всё понимаешь.

Читрадрива даже усмехнулся при мысли о том, что теперь Шиман будет вынужден охлаждать пыл других своих соратников и единомышленников, говоря им те же слова, которые недавно говорил ему он, Читрадрива, приводить те же самые аргументы, настаивая на осторожности. Легко рваться в бой, когда от тебя требуется лишь начать, а потом… что будет потом — забота самого главного, вождя, Учителя, который знает, что делать, который в ответе за всё. Теперь Шиман поймёт — не абстрактно, а вполне реально, осязаемо, — он убедится на собственном опыте, что власть — это не только возможность повелевать людьми, но и величайшая ответственность. Это бессонные ночи и полные мучительных раздумий дни, это необходимость принимать жизненно важные решения и отвечать за них перед собой и перед другими, это тяжкая, неблагодарная ноша…

Читрадрива вывел Шимана в коридор и представил двоим находившимся там стражам как своего наместника и временного заместителя. Говорил он, естественно, на анхито, поскольку стоявшему у дальней стены трактирщику-гохи совершенно незачем было знать об их внутренних делах. А после подошёл к Пеменхату, взял его за локоть и вывел на улицу, на ходу обернувшись к собратьям-анхем и дружески кивнув им на прощание.

Он был уверен, что вернётся… Вот только не знал — когда.



Глава IV

ЛОВУШКА

Около самого входа Пеменхат задержался и, внимательно оглядевшись по сторонам, убедился, что всё спокойно и ничто не внушает опасений. Затем решив, что излишняя осторожность не повредит, обошёл вокруг трактира, проверил, хорошо ли заперты наружные ставни на окнах, и попытался рассмотреть, насколько позволяла темнота, нет ли каких подозрительных следов на земле. Прислушался. Всё было тихо и спокойно. Абсолютно спокойно.

Тогда он приблизился к безмолвно застывшему на тропинке гандзаку, тронул его за локоть и угрюмо проворчал:

— Пошли.

Стучать в дверь пришлось долго. Впрочем, дело ясное: вместо того, чтобы дать Карсидару выспаться, Сол наверняка до сих пор торчит у него в комнате и донимает просьбами поведать «ну вот хотя бы ещё одну историю, ну самую последнюю, ну самую-самую…» Пеменхат слабо улыбнулся — то ли просто так, то ли потому, что в памяти встали туманные отголоски воспоминаний о собственном нелёгком детстве, — вновь ударил в дверь и оглушительно гаркнул:

— Открой, Сол! Заснул ты там, что ли? Отворяй немедля!

— Кто такой Сол? — спросил стоявший сзади Читрадрива.

— Мальчишка. Служит у меня. Сирота.

Пеменхат ещё раз саданул в дверь. Тут он подумал, что всего несколько часов назад точно так же к ним стучался Карсидар, а они втроём как раз садились ужинать. Мог ли он тогда представить, что нелёгкая понесёт его в гандзерию и что к исходу ночи он притащит в свое заведение этого колдуна… Да ещё такого странного — гандзака, на гандзака никак не похожего.

— Идёт он, твой Сол, — отозвался Читрадрива, когда Пеменхат замахнулся для очередного удара.

Действительно, внутри дома послышались шаги, постепенно приблизившиеся к двери. Наконец прозвучал тихий голос:

— Кто?..

— Да я же, я! — с нетерпением проговорил Пеменхат. — Хозяина не узнал, что ли?

Внутри послышалась возня, раздались глухие звуки отодвигаемых засовов и снимаемых крепей. Наконец, слегка скрипнув петлями («Надо бы смазать», — отметил про себя Пеменхат), дверь приоткрылась, и из щели донёсся тихий шёпот мальчишки:

— Заходите по очереди.

Пропустив вперёд Читрадриву, Пеменхат вошёл вслед за ним.

— А где же… — начал было он, но осёкся, поймав предостерегающий взгляд мальчишки.

Едва различимая тень метнулась по лестнице вверх. Пеменхат немало удивился столь странному поведению гостя и, собрав воедино всю свою любезность, проговорил:

— Куда же ты, Карсидар? Я привёл…

— Кто такой Карсидар?! — слишком громко и чересчур искренне изумился Сол, бросая отчаянные взгляды на хозяина и тут же стреляя глазами в сторону Читрадривы. — Никакого Карсидара здесь нет. Да и не было никогда. Что с вами, господин?

Пеменхат вконец опешил. А мальчишка тем временем проделывал со своим лицом совершенно невозможную вещь: в то время, как обращённая к Читрадриве сторона оставалась вежливо-угодливо-невозмутимой, на другой половине лица бешено заплясал уголок рта и дико завертелся серый глаз.

Пеменхат уже хотел схватить Сола за шиворот и, хорошенько встряхнув его, потребовать объяснений, как вдруг Читрадрива весело расхохотался и произнёс:

— Успокойся, почтенный хозяин. Всё дело в моей внешности.

С досады Пеменхат хлопнул себя по лбу, явственно вспомнив собственное удивление, которое он испытал при встрече с полукровкой, и поспешно заговорил:

— Эй, Карсидар! Неужели ты считаешь, что я способен привести с собой толпу шпионов герцога Торренкульского? За кого ты меня принимаешь?! И не совестно тебе…

— А кому какая разница, что я считаю, — донёсся с лестницы злой голос.

Пеменхат посмотрел туда и увидел спускающегося по ступеням Карсидара. В правой руке он сжимал меч, левую вытянул, целясь в Читрадриву.

Будучи знакомым с устройством рукавного арбалета, Пеменхат хотел было потребовать, чтобы Карсидар немедленно вложил меч в ножны и (ради всех богов!) опустил свободную руку, а то мало ли что может случиться, вдруг сдерживающая пружину защёлка соскочит…

— В лучшем для тебя случае я считаю, что ты на старость ослеп и поглупел, — продолжил Карсидар, не дав Пеменхату произнести ни слова. — И принял за гандзака первого встречного, который назвался тебе Читрадривой. Хотелось бы узнать напоследок, шпион он Торренкуля, охотник-одиночка или просто идиот, искатель приключений на свою дурную башку… Нет, всё-таки шпион. То-то герцогу урон будет!

— Это в самом деле Читрадрива! — воскликнул Пеменхат. — Я застал его в гандзерии, куда ночью не рискнёт сунуться ни один шпион. А арбалет…

— Заткнись, не то получишь стрелу в лоб, — приказал Карсидар. — Мало ли какие рисковые парни найдутся во владениях герцога.

И тут Читрадрива заговорил. Точнее, сказал одно-единственное слово на своём тарабарском языке, нечто вроде: «Мэс'ншиум?»

Карсидар вздрогнул и слегка опустил свободную руку, впрочем, не убрав его из-под прицела окончательно. Просто чуть-чуть расслабился и произнёс немного мягче:

— Так-так, слышу. Это та самая фраза, которой Читрадрива в своё время обучил покойного Ромгурфа… По крайней мере, звучит похоже. Так что, возможно, ты в самом деле Читрадрива.

— Зато я теперь не уверен, что ты тот, за кого себя выдаёшь, — невозмутимо заметил гандзак. — Поэтому отвечай как положено.

— Ты мне не веришь?! — изумился Карсидар.

— А с какой стати я должен верить? — парировал Читрадрива. — Вдруг ты с помощью своего подручного (он мотнул головой в сторону Пеменхата) решил заманить меня в ловушку. Почём я знаю?

— А за тобой что-то водится? — с уважением спросил Карсидар.

— За каждым что-то да водится, — туманно ответил Читрадрива. — Мы все не без греха.

Карсидар удовлетворённо хмыкнул.

— Но разве ты не знаешь моих особых примет? — Он сдёрнул с головы шляпу с бахромой, продемонстрировав седину в крапинку и серьгу.

— Представь, не знаю. Кстати, разве наш общий друг мастер Ромгурф не говорил тебе о моей непохожести на гандзака?

— Говорил, — вымолвил Карсидар удивлённо. — И ты в самом деле не похож… Но ведь я не думал, что настолько!

Читрадрива пожал плечами.

— В общем, как водится между нашими народами, мы ничего не знаем друг о друге. Как я сказал сегодня твоему гонцу, гохем вэс анхем ло'хит'рарколь бо-игэйах ло'шлохем. Хотя кое-что мы всё же должны знать. Если мастер Ромгурф произносил при тебе эту фразу, он наверняка сказал и вторую. Поэтому отвечай: мэс'ншиум?

— Да-да, ответь ему, Карсидар, — попросил Пеменхат, который отнюдь не был в восторге от перспективы намечающейся разборки между мастером и гандзаком. — В его-то колдовскую башку ты ложкой не стрелял.

— Ответь, — попросил также Сол, глядя на Карсидара с надеждой.

— Мэс'ншиум, ан'хевлишт? — потребовал Читрадрива, проявляя лёгкие признаки нетерпения.

«Ишь выкаблучивается, колдовское отродье! — раздражённо подумал Пеменхат. — Воображает, что так-то легко запомнить его чёртову тарабарщину…»

Карсидар поднял глаза к потолку, наморщил лоб, пошевелил губами и наконец неуверенно произнёс:

— Ба… базийдур?

— Босидур. И что это значит?

— «Как дела?» — «Всё в порядке», — по-прежнему неуверенно ответил Карсидар. — Правильно?

— В общем да, — кивнул Читрадрива. — Такое приветствие принято среди наших. Покойному Ромгурфу оно очень понравилось, и я его научил.

— Значит, можно считать, что опознание состоялось?

— Взаимно.

К несказанному облегчению Пеменхата и радости Сола, Карсидар вложил меч в ножны, опустил левую руку и пошёл навстречу гостю. Читрадрива также шагнул к нему.

Они стояли рядом и внимательно изучали друг друга. Трактирщик занялся тем же, благо имел теперь возможность посмотреть на эту в высшей степени примечательную парочку со стороны. Мастер и гандзак — первый не очень высокий, но статный, с коротко остриженными тёмно-каштановыми волосами, украшенными невероятной пятнистой сединой, костюм небогатый, дорожный, однако пошит добротно, из отличных материалов, а в правом ухе поблескивает голубая капелька серьги (интересно, что за камень такой странный?); второй высокий светловолосый и синеглазый иноплеменник, похожий на остальных гандзаков разве что одеждой… Нет, конечно, — ещё и умением колдовать. Бр-р-р-р!!!

— Ладно, — сказал Карсидар. — Хозяин, подавай на стол. Да проследи за приготовлением мяса, чтобы не случилось, как в первый раз.

Он послал Пеменхату многозначительный взгляд, и тот понял, что под благовидным предлогом его просто-напросто выставляют вон. Ясное дело: ехать старик отказался, вот и нечего ему подслушивать, о чём будут шептаться заединщики.

Пеменхат вздохнул, коротким взмахом руки подозвал мальчишку и направился в кухню. Честно говоря, старому трактирщику было чертовски досадно. Где-то в глубине его души шевельнулась некая надежда… неизвестно на что. В самом деле, он так долго твердил всем (и в первую очередь, самому себе), что мастера Пеменхата больше не существует, что он исчез, сгинул бесследно, превратился в легенду, что в это поверили все. И сам он тоже поверил. Во всяком случае, думал, что поверил…

Но на поверку оказалось, что дело обстоит гораздо сложнее. В действительности мастер Пеменхат никуда не исчезал. Просто его образ дремал в глубине души трактирщика, а вот теперь, похоже, начал пробуждаться. Вероятнее всего, виной тому было неожиданное появление Карсидара. Либо вынужденный ночной визит в гандзерию и сопряжённое с ним чувство опасности. Или эта подозрительная тень, метнувшаяся в узенький проулок… А может всё вместе? Скорее всего так. Как бы там ни было, Пеменхат чувствовал, что начинает заводиться. Ему уже мерещились опасности, вечно подстерегающие людей вольной профессии, стычки с врагами, кровавые побоища, короткий отдых на привале, долгие ночёвки под открытым небом и дорога, уходящая из-под ног верного коня к самому горизонту… И вдруг на тебе! В самый неподходящий момент этот сопливый мальчишка, этот возмутитель спокойствия, новоиспеченная знаменитость среди мастеров, говорит ему: марш на кухню, старик; твоё место среди горшков и котелков, а не с нами. Мы договоримся с Читрадривой обо всём, причём договоримся без тебя. Мы разделим между собой опасности и невзгоды пути и не выделим тебе ничего. Ты сегодня лишний.

Обуреваемый этими мыслями, Пеменхат до того раззадорился, что в конце концов не вытерпел. Когда Сол в очередной раз появился на кухне и передал просьбу гостей насчёт вина, он не дал кувшин мальчишке, а вынес его сам. И едва вошёл в зал, понял, что старался напрасно. При его появлении оба гостя как по команде умолкли и пристально уставились на хозяина заведения. Он успел расслышать лишь последнее произнесенное Читрадривой слово: «Риндария». То было название Ральярга, проклятой страны, по-тарабарски переделанное колдунами на их манер.

Это произвело на Пеменхата отрезвляющее действие. Он моментально вспомнил, куда и с кем намеревался отправиться Карсидар. Не хватало влезть в эту авантюру почтенному пожилому содержателю заведения на Нарбикской дороге! Вот ещё…

Но как только он повернулся и с независимым видом направился на кухню, Карсидар позвал:

— Эй, почтенный!

Внешне мастер сохранял полное спокойствие, но в его голосе чувствовалась некоторая напряжённость, пусть очень легкая, почти незаметная. Пеменхат замер, потом медленно отступил на шаг и наконец осторожно скосил глаза вбок. Неужели позовут?..

— Что за история приключилась с вами на обратном пути?

Ах вот оно что!

Пеменхат вздохнул. Значит, дурак Читрадрива всё же не удержался и разболтал. А Карсидар тотчас насторожился. Ещё бы: голову лучше иметь на плечах, чем отдельно от плеч, как невесело поговаривают мастера. Паникёр несчастный!

— Да так, мелочи, — нехотя пояснил он. — Герцогский лазутчик, кажется, за нами увязался. Ерунда.

— Не ерунда. Расскажи подробнее.

Пеменхат послал невозмутимому Читрадриве сердитый взгляд и скороговоркой оттарабанил:

— Когда выходили из гандзерии, заметил я, что прячется кто-то за мусорной кучей. Ну, нож-то у меня за плечами, чего бояться, ведь я любому кишки проветрю.

— Не в том дело, — перебил его Читрадрива. — Следили, и это плохо. За тобой следили, почтенный, потому как люди герцога не станут специально пересчитывать, сколько человек и когда заходит в наш район. Значит, поджидали именно тебя. И потом, у городских ворот…

— У ворот? — переспросил Карсидар. — А какими воротами вы вышли из города?

— Нарбикскими, какими ж ещё, — удивился Пеменхат.

— Ай, другими надо было, — досадливо обронил Карсидар.

— Это несущественно, — возразил Читрадрива. — Другими воротами, может, было бы ещё хуже. Получилось бы, что Пеменхат хочет скрыть, что ведёт меня в свой трактир. Значит…

— Значит, действительно всё равно, — согласился Карсидар. — Но и у ворот следили?

Пеменхат кивнул и заметил с философским видом:

— А что такого! Как-никак, официально мне запрещено объявляться в городе. Я же кровный враг здешней герцогской фамилии! Не хочешь, чтобы моим визитом заинтересовались, — не посылай меня среди ночи в гандзерию. Надо было дождаться дня и отправить с поручением Сола.

— И это ничего бы не дало, — сказал Читрадрива спокойно. — И среди ночи, и средь бела дня найдётся немало гохем, желающих выслужиться перед благородным герцогом. Ему бы всё равно доложили. И не на выходе из гандзерии, так у ворот бы проследили. Кстати, у ворот их было уже двое.

Пеменхат вздрогнул и проворчал:

— Если ты ясновидящий, то и рассказывай всё сам.

— Охотно. Самое правильное было дождаться дня и, не привлекая ничьего внимания, подкараулить кого-нибудь из наших за городской чертой и попросить передать мне привет от товарища моего покойного друга Ромгурфа. Я бы пришёл, можете не сомневаться. А теперь что делать? Отправляться в Риндарию, когда за тобой следят?

«Да вы, я вижу, уже спелись», — подумал Пеменхат, а вслух сказал:

— Значит, вы всё же решили ехать туда. — И, помолчав, добавил с непередаваемым выражением:

— Вдвоём.

Лицо Карсидара на миг озарилось лёгкой ласковой улыбкой, он как-то нежно посмотрел на Пеменхата и начал было:

— Знаешь, почтенный, я думаю, неплохой повар нам в дороге сгодится…

Но Читрадрива резко оборвал его:

— Это ещё неизвестно.

— Почему?! — изумился Карсидар. — Разве мы не договорились только что об…

— Не всё, к сожалению, зависит от нас, — по-прежнему резко ответил Читрадрива. — Я сказал, что за нами следили. И вот они здесь!

— Около дома не было никаких подозрительных следов, я смотрел, — запротестовал Пеменхат.

Однако, не обращая ни малейшего внимания на его слова, Читрадрива властным тоном сказал, почти прокричал:

— Для нашего общего блага быстро запираем дверь. Немедля! Или…

Он оценивающе взглянул на Пеменхата, затем на Карсидара, словно решая, а не они ли подстроили ему эту каверзу. Кстати, Карсидар пронзил по очереди гандзака и трактирщика точно таким же пристальным взглядом.

— Эй, эй! Не надо ссориться! — осадил обоих старик. Он почему-то сразу поверил в надвигающуюся опасность. Не могла, ох, не могла кончиться сегодняшняя ночь тихо-мирно!

— Да, ты прав, — согласился Читрадрива. — Только этого нам теперь не хватало. — Он тряхнул головой и отвернулся.

— И поскольку все наслышаны о необычных способностях вашего народа, я бы поторопился, — подытожил Карсидар и бросился к дверям.

Читрадрива последовал за ним. Не прошло и минуты, как входная дверь уже была надёжно заперта. В это время трактирщик взревел: «Сол!!!» — велел примчавшемуся из кухни мальчишке срочно развести огонь под самым большим котлом в кухне, слить туда всю имевшуюся горячую воду и добавить до краёв холодной, а также поставить на огонь масло.

— Правильно, — одобрил Читрадрива. — А ставни на окнах крепкие?

Втроём они бросились запирать также и внутренние ставни.

— Так что там насчёт повара? — спросил Пеменхат Карсидара, когда они справились и с этим делом.

— После поговорим, когда всё уляжется, — ответил тот отдуваясь и огляделся по сторонам, проверяя, нельзя ли сделать ещё что полезное.

— После так после, — согласился Пеменхат. — А теперь быстро в погреб.

— Зачем? — удивились оба гостя.

— Есть там у меня кое-что… Попробуем сюрприз для непрошеных гостей организовать. — И он хитро ухмыльнулся.

В погреб вместе с ним спустился Читрадрива. Пеменхат зажёг свечу, расшвыряв какие-то корзины и ящики, расчистил путь к стене и указал на торчавший прямо из неё конец гладко отёсанного бревна:

— Бей.

Они схватили лежавшие тут же большие камни и принялись по очереди ударять в торец бревна. Оно понемногу подавалось вперёд, затем вдруг резко ушло в стену. Где-то впереди раздался глухой удар.

— Порядок. Теперь пусть попробуют сунуться, — удовлетворённо потирая руки констатировал Пеменхат.

Они поднялись наверх. Из кухни как раз выбежал Сол и сообщил, что котёл с водой скоро закипит, и масло тоже греется. Карсидар спросил:

— У тебя есть какое-то оружие, кроме длинных ножей?

И тут на дверь обрушились удары, раздались крики:

— Эй, отворяй, старый боров!

— Вот и герцогские слуги пожаловали, — сказал Читрадрива.

— А вдруг это усталые путники? — с затаённой надеждой спросил Пеменхат.

Читрадрива скептически усмехнулся. В дверь забарабанили с новой силой.

Тогда трактирщик махнул гостям рукой, и все трое бросились вверх по лестнице. Мальчишка увязался было за ними, но был отправлен на кухню следить за водой и маслом. На втором этаже Пеменхат распахнул дверь комнаты, выходившей на подъездной фасад, подбежал к окну — и с каким-то даже облегчением увидел, что предсказание Читрадривы полностью оправдалось. На опушке леса стояло около полудюжины солдат, на нагрудных панцирях которых в предрассветной мгле угадывался герб Торренкуля; причём вполне вероятно, что за деревьями скрывались и другие. А двое изо всех сил молотили кулаками во входную дверь и продолжали звать хозяина.

Пеменхат сделал знак остальным, велев отступить в глубь комнаты, распахнул настежь окно, как можно вежливее спросил:

— В чём дело, господа? Что случилось? — И присел на подоконник.

Стучавшиеся отошли от двери, один из них, одетый побогаче всех прочих запрокинул голову и сказал:

— Эй, Пеменхат! Нашему господину доложили, что в твоей берлоге скрывается некий бродяга и преступник, прозванный Карсидаром. Если не знаешь, так знай: за его голову господином нашим, герцогом Торренкульским, обещано два жуда чистым золотом. Выдай его нам, и немедленно получишь награду.

— Значит, пришли за мной, — тихо проговорил за его спиной Карсидар. — Но как они узнали, чёрт возьми?! Надеюсь, ты никому ничего не говорил, любезный Пем?

— За кого ты меня принимаешь! — не оборачиваясь шепнул трактирщик. — Ни слова никому не сказал. Да и кому? Я же весь вечер и часть ночи с тобой сидел, потом в гандзерию… Читрадриве вот сказал, и то без свидетелей.

— Без свидетелей, — подтвердил гандзак.

— Да и не баба я тебе, чтобы болтать… — продолжил Пеменхат. И осёкся! Потому что неожиданно понял, кто мог проговориться, несмотря на приказание молчать.

— Нанема, — выдохнул Карсидар. Кажется, он подумал о том же. По крайней мере, это было самое подходящее объяснение.

— А кто это? — спросил Читрадрива. — Служанка, что ли?

Пеменхат кивнул.

— Эй, с кем ты там шепчешься? — крикнул начальник отряда. — Неужели с этим негодяем, оскорбившим достоинство нашего господина? Смотри, Пеменхат, если не выдашь его, плохо тебе придётся.

— С какой стати я должен выдавать своих постояльцев? — гневно наморщив брови, огрызнулся Пеменхат. — Где это видано, чтобы владельцы придорожных гостиниц сами подрывали своё дело! И как вы могли подумать, что я нарушу законы гостеприимства!

— Владетельный герцог Торренкульский вправе распоряжаться всем, что находится на его земле. Значит, и твоя гостиница, и ты вместе со всеми потрохами принадлежите его светлости герцогу. Так что изволь подчиниться.

— Ну вот, любезнейший, — едко заметил Карсидар. — Интересно, как ты стерпишь эту оплеуху? Ведь тебе ясно дали понять, что ты не более чем господский раб, обязанный покоряться хозяину всегда и во всём.

Пеменхат уже набрал в грудь побольше воздуха, готовясь достойно ответить, но Читрадрива опередил его:

— Герцогу может принадлежать всё что угодно, кроме жизни вольного человека! Поняли, вы, холопы?

— Кто там каркает? — насмешливо спросил начальник отряда. — Это ты, Карсидар? Или, может, это бродяга-гандзак, прозванный Читрадривой, ублюдок, рождённый нечистой матерью от неизвестного отца? Эй, недоносок, мы знаем, что ты тоже прячешься в трактире. Но не волнуйся, нас не интересует твоя тухлая башка. Когда старый боров сдаст нам мерзавца-мастера, можешь убираться на все четыре стороны. Мы не станем чинить тебе препятствий.

Сзади раздался зубовный скрежет. Пеменхат обернулся и увидел, как исказилось от гнева лицо Читрадривы.

— Зря он помянул мою покойную матушку, — прорычал тот. — Во всяком случае, не она выбирала мне папашу. А уж кто настоящий ублюдок, так это осёл, который вопит под окном. Верно, скот, надругавшийся над моей матерью, был точно таким же. Но ничего, я тебе устрою, мало не покажется…

Пеменхат съёжился и задрожал, так как ожидал, что гандзак немедленно начнёт колдовать… Впрочем, Читрадрива с этим не торопился. Могучим усилием воли он подавил вспышку бесполезного гнева и молча замер в ожидании дальнейшего развития событий.

Тут в комнату влетел Сол и сообщил, что масло тоже закипело. А снаружи начальник отряда прокричал:

— Так что, трактирщик, выдаёшь нам Карсидара?

— Обождите минутку, мы с Читрадривой посовещаемся, — крикнул Пеменхат в окно и только собрался отдать соответствующие распоряжения насчёт обороны дома, как был остановлен следующим предупреждением:

— Ну думайте, думайте. Да хорошенечко! Не то гляди, всех вас вздёрнем вдоль Нарбикской дороги — и тебя, и гандзака, и мастера, и мальчишку твоего. А с девкой твоей, с Нанемой, мои ребята поразвлекаются.

— Ты!.. Да я!.. — рявкнул Пеменхат, бросаясь к окну.

Читрадрива удержал его за плечо. Трактирщик, хоть и вырвался, не стал кричать и ругаться, а спросил только:

— Вы от неё про Карсидара узнали?

— Если девчонка мчится домой, запирается у себя и молчит, как рыба, значит, дело нечисто. Тут и спрашивать нечего. И потом, мальчишка к ней приходил. А дальше мы уж за Солом проследили, как он коня ловил и вёл в твою берлогу. И по некоторым признакам догадались, какого хозяина этот конь.

— Интересно, кто там такой умный? — задумчиво протянул Карсидар.

— Это ты скоро узнаешь, дорогой мастер. И скоро увидишь. Лицом к лицу встретишься, — пообещал Пеменхат и крикнул в окно:

— Ну, я пошёл думать.

— Давай-давай, да не очень-то рассусоливай, не то мы можем осерчать, — последовал насмешливый ответ.

Однако старый трактирщик уже не обращал внимания на всякие там издёвки. Оценивающим взглядом он смерил с головы до пят загадочно улыбавшегося Карсидара и невозмутимого Читрадриву, затем спросил мальчишку:

— Ну как, не боишься?

— Это с вами-то да с самим мастером Карсидаром?! — искренне изумился Сол.

— Вот и хорошо. Молодчина, — похвалил его Пеменхат и, сделав всем знак следовать за собой, направился к выходу из комнаты.

Тут снаружи раздался глухой стук топора.

— Дерево валят. Для тарана, — со знанием дела отметил Карсидар.

— Пусть себе забавляются. — Пеменхат беззаботно махнул рукой, провёл спутников в свою комнату, раскрыл скромно прикорнувший в углу сундук и приглашающе заметил:

— Выбирайте.

— Эге, да ты, я вижу, не промах, — удовлетворённо заметил Карсидар, выуживая из недр сундука двухзарядный арбалет, лёгкий и прочный, а также пучок коротких толстых стрел. — Это оружие настоящего мастера.

Он проверил обе тетивы, спусковые механизмы и, хитро прищурившись, спросил:

— Так что же, ты и теперь будешь предлагать мне лишь свои поварские услуги? А, почтеннейший?

— Ты сам сказал: выберемся из заварушки, тогда и поговорим, — сдержанно заметил Пеменхат, пересматривая имевшиеся здесь клинки и ножи. Наконец решив, что сегодня им предстоит прежде всего бой дистанционный, он остановился на особых пристежных кармашках, в которых размещалось полторы дюжины метательных ножей, а для рукопашной выбрал небольшой меч, который сунул в спинные ножны вместо тесака.

— Ну а ты? — спросил Читрадриву, безучастно наблюдавшего за приготовлениями остальных.

— Гандзакам запрещено носить оружие, ты же знаешь, — ответил тот. — Я не умею обращаться с этими штуковинами.

— Ну хоть топор возьми, — и Пеменхат сунул ему в руки обоюдоострый топорик со стянутой железными кольцами рукоятью. — Чай, дрова колол? Ну так это почти то же самое, только вместо поленьев перед тобой будут всякие скоты. Думаю, управиться с этим несложно.

— Думаю, да, — согласился Читрадрива и добавил:

— Хотя… анхем тоже умеют драться. Но — по-своему.

Пеменхат на мгновение представил, что это могут быть за особые приёмы борьбы, и от ужаса его аж передёрнуло. Потому он выбрал из кучи железного хлама небольшой обитый кожей шлем, нахлобучил его на голову мальчишке и сказал:

— Вы двое… Вы вот что… Не можете драться, так ступайте на кухню да натаскайте на верхний этаж масла и кипятка. Поставьте во всех комнатах, неизвестно ведь, где они попытаются вломиться после двери. И непременно принесите котелок с маслом к окну, что над входом. Быстро.

Когда они с Карсидаром кончили экипироваться и явились наверх, Читрадрива и Сол завершили приготовления. А поскольку стук топора за окном уже прекратился, Пеменхат понял, что таран у герцогских слуг тоже готов. Сейчас они схватятся…

Точно в подтверждение этому, до его слуха донёсся крик начальника отряда:

— Ну так что, трактирщик, выдашь нам бродягу Карсидара или нет? Мы уже устали ждать.

Пеменхат осторожно выглянул наружу. Ни у дверей, ни вообще около стены дома никого видно не было. Начальник отряда, лихо подбоченившись, стоял на опушке и с издевательским видом рассматривал трактирщика.

— Так как? — вновь спросил он, сломал прутик, которым легонько хлестал себя по правому сапогу и отшвырнул его прочь.

— По левой стене всё тихо, — сказал за его спиной вошедший в комнату Читрадрива.

— По правой тоже, — услышал он и голос Карсидара. — Там дорога, место открытое. Не думаю, что они вообще станут нападать оттуда. Я велел Солу дежурить и пришёл сюда.

— Правильно, — шепнул Пеменхат. — Читрадрива, иди к левой стене. Если что, вышибай окна и лей им на головы масло и кипяток. Карсидар, останься со мной. Здесь дверь. Думаю, они попытаются прорваться именно тут.

И прокричал в окно:

— Эй ты, герцогский прихлебала! Коли тебе нужен мастер Карсидар, заходи и бери его. Только учти: я, почтенный Пеменхат, не даю в обиду своих постояльцев. И я собираюсь возражать против ваших домогательств.

Начальник отряда тут же предусмотрительно отступил под защиту деревьев и заорал:

— Ах так?! Значит, ты решил сопротивляться? Жалкий идиот! Приглашаешь нас к себе? Зовёшь войти? Хорошо, сейчас мы войдём. Только пощады после этого не жди. Понял, болван?! Ни ты, ни твои гости, ни мальчишка-слуга — никто не будет помилован! Мы вымотаем из вас кишки и размажем их по стенам твоего вонючего заведения. А голову Карсидара насадим на копьё и представим его светлости герцогу, чтобы он лично мог плюнуть в его вытекшие глаза! Это будет великая честь для тебя, слышишь, ты, бродяга, оскорбитель родовой чести?!

Тут в глубине комнаты раздался звук передвигаемой мебели, и хоть отвлекаться от происходящего за окном было неразумно, Пеменхат всё же обернулся. Карсидар вытягивал из угла тяжёлый дубовый стол.

— Эй, ты что делаешь? — спросил вполголоса трактирщик.

Не дав ему ответа Карсидар вскарабкался на стол, выпрямился, приложил к плечу арбалет и начал прицеливаться.

— С ума сошел?! Он же спрятался! — постарался образумить его Пеменхат.

Но Карсидар продолжал целиться, лишь заметил вскользь:

— Я тоже недоволен твоим дурацким щитом, а что толку! Ты послушался меня? Нет. Вот теперь и не мешай мне.

Он имел в виду круглый, слишком выпуклый и слишком тонкий щит, который Пеменхат извлёк из сундука вместе с прочей амуницией. По мнению Карсидара, такую штуковину могла запросто пробить не только арбалетная стрела, но и простая, выпущенная из лука. На что Пеменхат лишь загадочно усмехался.

Начальник отряда между тем вовсю разглагольствовал:

— А ты, почтенный трактирщик? Неужели ты думаешь, что его светлость герцог не соизволил поинтересоваться и твоим прошлым? Так вот, да будет тебе известно, совсем недавно его светлости доложили, что когда-то, давным-давно, ты был таким же точно бродягой и преступником, как этот самый Карсидар. И если герцог Торренкульский до сих пор оставлял тебя на свободе, то исключительно по доброте душевной и по безграничному своему милосердию. А ведь он мог бы давно схватить тебя и предать в руки королевского правосудия! Подумай об этом, старая свинья.

— Лжец, гнусный лжец, — прошипел сквозь стиснутые зубы Пеменхат. — Торренкуль знал всю мою подноготную с самого начала, но закрывал на прошлое глаза ввиду заслуг настоящих и будущих. Это теперь…

— Не волнуйся, сейчас я заткну ему рот, — ободрил его Карсидар, чуть-чуть опустил арбалет, вновь приподнял нашёптывая: «Так… Нет, вот так… Нет, похоже, немного левее… Ещё чуток…» Наконец замер прислушиваясь.

— Что же до гандзака, то герцог давно уже не допускал погромов в их проклятом районе. И по моему мнению, слишком даже давно, — неслось из-за окна. — Пора уже с этим кончать. Я так думаю!

— Что верно, то верно, пора с этим кончать, — одними лишь губами прошептал Карсидар, сделал глубокий вдох, плавно выдохнул, задержал дыхание… Палец его правой руки столь же плавно нажал на спусковой крючок… и тяжёлая стрела с глухим жужжанием унеслась по направлению к опушке.

Начальник отряда дико взвизгнул и тут же завопил благим матом:

— А-а-а-а!.. Он меня ранил-л-л!.. Бездельник, бродяга, висельник!.. Вперёд, атакуйте их! Во славу герцога! Сметите их!.. В порошок сотрите!.. Вперёд, без-здельни-ки-и-и!! — и неразборчиво захрипел.

— Ну ты точно мастер! — восторженно проговорил Пеменхат, поворачиваясь к окну.

Теперь отвлекаться уж точно не следовало — пошла потеха!

От опушки к запертым дверям трактира бежало человек десять, крепко ухватившие довольно толстый ствол свежесрубленного дерева.

— Помоги, — выдохнул Пеменхат, наклонился к стоявшему на треноге у самого окна котлу с горячим маслом и ухватился за обмотанную сухой тряпкой ручку.

Карсидар спрыгнул со стола, пригибаясь подбежал к нему, взялся за другую ручку и прошептал:

— А если не успеем, и они всё же вышибут дверь?

— Не волнуйся, сейчас поймёшь… — начал Пеменхат, как вдруг снаружи одновременно раздались треск, грохот, глухой удар и разноголосые вскрикивания.

— Давай!!! — рявкнул Пеменхат, и вдвоём с Карсидаром они резко распрямились, рванули с треноги котёл и опрокинули его за окно.

В чёрное закопченное днище тут же забарабанили стрелы. Поэтому они вынуждены были отпустить котёл, не втаскивая его обратно, и срочно спрятаться. Тем не менее Карсидар успел увидеть совершенно неожиданную картину: перед самым входом в трактир образовалась яма, из которой торчали обломки каких-то досок, руки, ноги, головы нападавших и конец тарана. Очевидно, на них полилось разогретое масло и свалился котёл, потому что вопли зазвучали с новой силой, перейдя затем в протяжные стоны.

— Так, пустячок. Небольшой подарок бравым герцогским воякам от безмозглого борова-трактирщика, — ответил Пеменхат на немой вопрос Карсидара и, осклабившись, пояснил:

— На самом деле перед входом в заведение был хорошо замаскированный настил на сваях. Мы с гандзаком вышибли их, и доски лишились опоры. А выложен был настил с таким расчётом, чтобы по нему могли пройти человека два-три, да и то спокойно. Не то что десятку здоровенных болванов с бревном пробежаться…

— Ну, ты хитёр! Ну, хитёр! — рассмеялся Карсидар, когда понял смысл ухищрения Пеменхата.

— Так что за дверь я боялся меньше всего. Теперь перед ней яма, в которой навалено всего понемногу, — с невинным видом докончил трактирщик. — Это надёжное препятствие. Вот окна…

— Значит, внимание на окна, — скомандовал Карсидар.

И вовремя: от опушки один за другим спешили герцогские воины, размахивая топорами на длинных рукоятках, мечами, и устрашающе покрикивали. В течение следующих десяти минут Карсидар и Пеменхат потрудились на славу. Карсидар взобрался на стол и, пользуясь тем, что снаружи не очень хорошо видно, что творится в глубине комнаты, обстреливал нападавших на подходах к трактиру из всех имеющихся арбалетов. А когда кому-либо из них всё же удавалось прорваться непосредственно к стене, в дело вступал Пеменхат. Зацепившись носком ноги за крюк, на который наматывается раздвигающий шторы шнур, и прикрываясь единственно дурацким выпуклым щитом, он отважно свешивался за окно и молниеносными движениями посылал в противников метательные ножи. Попасть ножом в сочленения доспехов было крайне сложно, но Пеменхат попадал. Хотя специально не примеривался и не целился. Не успев ещё толком рассмотреть цель, он знал, где находится герцогский солдат. И рука уже сама по себе двигалась сверху вниз, пальцы тянули за собой лезвие ножа с тяжёлой рукояткой и в нужный момент отпускали его. И уже скрываясь под защиту подоконника, Пеменхат краем глаза отмечал, что попавший точно в назначенное место нож входит в тело врага, а тот вздрагивает и кричит от боли. И лишь потом в его уши врывался крик. При этом Пеменхат успевал ещё и защищаться от стрел. Они ударялись в щит с дробным перестуком крупных градин, однако все до единой соскальзывали по его выпуклой поверхности и, не причинив Пеменхату ни малейшего вреда, улетали в комнату либо вонзались в подоконник. Правда, в первом случае Карсидар здорово рисковал, поэтому всякий раз покрикивал:

— Эй, почтеннейший, осторожнее! Только что одна стрела едва не пробила мою шляпу. Ты обязан, в случае чего, возместить мне ущерб за порчу одежды.

Или:

— Нет, почтенный Пем, я заплатил тебе безобразно мало. Надо бы накинуть ещё пару золотых за развлечения. В твоём трактире не соскучишься!

На что Пеменхат лишь беззлобно отругивался. Он весь без остатка был поглощён сражением. Былое вставало перед его мысленным взором и неудержимо возрождалось в каждой секунде настоящего. Боевой задор вновь будоражил кровь, быстрее гонял её по жилам, заставлял быть предельно собранным. Да ещё приходилось прислушиваться к тому, что творилось в других комнатах. Хвала богам, с той стороны, где караулил Сол, ничего серьёзного не происходило. А вот слева несколько раз доносился треск дерева и звон выбитых стёкол. Очевидно, Читрадриве пришлось всё же опрокинуть вниз несколько порций кипятка. Потом он промчался мимо дверей и крикнув:

— Я вниз! — исчез.

Наконец солдаты герцога отошли в лес, и осаждённые получили возможность отдохнуть.

— Уф-ф! Ну и ну… — вздохнул Пеменхат, опускаясь на пол, стаскивая с головы повязку и вытирая ею лоснящееся от пота лицо. — Давненько не случалось мне так напрягаться.

— Совсем выдохся, что ли? — понимающе спросил Карсидар, спрыгивая со стола на пол. — Не ожидал, не ожидал. Признаю, насчёт драки ты мастак… чтобы не сказать мастер. Думаю, когда ты был помоложе, твоя голова ценилась не меньше моей. А сейчас…

— Кто выдохся? Я?! Что ты, мастер! Мне бы вот только водички испить, и хоть снова начинай. А если жирок лишний согнать… — Он критически осмотрел своё довольно объёмистое чрево и докончил:

— …то и воды не понадобится. Ничего, за этим не станет.

Пеменхат собирался возобновить разговор о предстоящей экспедиции. Хотя ему очень не нравилась её цель, он прекрасно понимал, что не сможет отныне оставаться во владениях герцога Торренкульского, не говоря уж о том, чтобы держать трактир под стенами главного города герцогства. Поэтому оставалось, если и не податься за Карсидаром в Ральярг, то по крайней мере до поры до времени, держась вместе с ним, перебраться в другое подходящее местечко.

Однако их беседе помешал Сол. Он вбежал в комнату и закричал:

— А здорово мы их, да?! Ух, будут теперь знать, как сюда соваться! — Он помолчал немного и уже тише добавил:

— Правда, с моей стороны не нападал никто…

— Ошибаешься, мальчик, — сказал Читрадрива, внезапно выросший за его спиной. — Ты проморгал двоих.

Сол вздрогнул, обернулся и недоверчиво спросил:

— Как, аж двоих?!

Гандзак молча кивнул.

— И где же они? — спросил озабоченно Карсидар.

— Внизу. В зале, — всё так же спокойно отвечал Читрадрива. — Они прорубили топором ставень и влезли внутрь.

— И…

— И я спустился туда. Забудь об этой парочке.

Пеменхата мороз продрал по коже, и он поспешно (даже слишком поспешно) заговорил:

— Да, да, забудем о них. Я нисколько не сомневаюсь, что наш друг… м-м-м… — он на секунду замялся. — …что Читрадрива позаботился о них. Тем более, есть дела поважнее.

— Ты хочешь обсудить, что делать дальше? — спросил Карсидар.

— Вот именно.

— Давайте проводим мастера, — предложил Сол, не знавший истинных планов взрослых и вообще отнесшийся к создавшейся ситуации слишком легкомысленно.

— А люди Торренкуля? — спросил его Читрадрива.

— Ха! — воскликнул мальчик. — Они драпанули в лес поджав хвосты!

— Но они остались там и сейчас повторят штурм, если… — Пеменхат замялся, поскольку существовал гораздо худший вариант.

— А что ещё можно сделать? — спросил Читрадрива.

— Ну, например, вызвать подкрепление, — принялся перечислять Пеменхат. — Притащить штурмовые лестницы и попытаться достать нас через второй этаж или через крышу. Со стороны глухой стены нет окон, и мы не сможем отталкивать лестницы. Можно подвести под здание подкоп. Можно, в конце концов, сделать новый таран и высадить ставни, поскольку скрытых ловушек под окнами нет… Правда, врагам это неизвестно.

— Но всё это слишком сложно, — подытожил Карсидар. — Да вдобавок ко всему позорно. Их ведь было поначалу десятка два, никак не меньше. И вот представьте, двадцать герцогских солдат не смогли одолеть троих мужчин и ребёнка! Стыд и позор. Поэтому мне кажется…

— Мне тоже, — перебил его Пеменхат. — Боюсь, самое простое для них — устроить…

В этот момент из-за окна донёсся крик:

— Эй, там, в трактире!

Кричал уже не начальник отряда, а кто-то другой. Все четверо бросились к окну и замерли, стараясь не высовываться. А невидимый глашатай продолжал выкрикивать:

— Слушайте, вы! Пеменхат, милостью его высочества герцога Торренкульского владелец заведения на дороге в Нарбик! Мальчик Сол, слуга упомянутого трактирщика! Гандзак, прозванный Читрадривой! За поддержку, оказанную вору, бродяге и убийце Карсидару, кровному врагу его светлости, вы объявляетесь вне закона и будете сожжены вместе с упомянутым убийцей, бродягой и вором.

Вслед за тем воздух прошили огненные нити. Одна из них влетела в окно, ткнулась в стену и оказалась стрелой, обмотанной горящей паклей. Карсидар рванулся к стене, перерубил древко стрелы у самого наконечника, но она отлетела на кровать. Тотчас загорелась ткань обивки. Карсидар хотел потушить её, но был остановлен воем Пеменхата:

— Это бессмысленно! Мы не сможем загасить все огненные стрелы. Сейчас начнётся пожар! Это то, чего я больше всего боялся!

— Я тоже, — зло сказал Карсидар. — Но что проку в боязни?

Между тем кровать уже полыхала вовсю, огонь перекинулся на тяжёлые шторы. Отовсюду доносился звон выбитых стёкол. Значит, в другие окна тоже летели стрелы.

— Надо было окна второго этажа закрыть ставнями, — сказал Читрадрива. — Тогда было бы труднее устроить поджог.

— Ерунда. После штурма стены в некоторых местах политы маслом. Это благоприятствует огню, — огрызнулся Пеменхат и выскочил из постепенно попадавшей в полную власть пламени комнаты с криком:

— Кто хочет жить, за мной!

В коридоре было душно. С потолка лениво стекали сизые хвостики дыма. Кажется, крыша тоже занялась. Плохо дело! Стрелять из луков могут не только здоровые воины, но и раненые. Значит, в отличие от рукопашного боя, при перестрелке солдаты герцога по-прежнему сохраняют численное превосходство над ними, в счёт потерь идут лишь погибшие и тяжело раненые во время штурма. А было бы неплохо сократить это преимущество! Да и выскочить из трактира осаждённые не могут — их уложат на месте… Проклятье!

— Куда ты собираешься бежать? — спокойно спросил Читрадрива, медленно шествовавший по задымлённому коридору, в то время как остальные кинулись вслед за трактирщиком к лестнице.

— Вниз. В погреб, — бросил через плечо Пеменхат, скатился по лестнице… и замер.

Посреди зала лежали два солдата. Они застыли в самых невероятных позах, непостижимым образом вывернув конечности, а на их посеревших лицах был написан ужас. И самое странное — никаких следов крови, никаких ран на телах… Вот что значит работа колдуна! Карсидар и Сол стояли позади и тоже не могли оторвать глаз от людей герцога.

— А что в погребе? — продолжал расспрашивать Читрадрива. — Подземный ход?

— Отсидимся, — ответил Пеменхат, постепенно приходя в себя. — Пожар переждём…

— А после?

— А после сойдёмся с солдатами и посмотрим, кто кого. Правда, жаль, что ты не сражаешься. Да и Сол по этой части слабоват… — Пеменхат досадливо поморщился. — Ну, да ладно, как-нибудь выкрутимся.

— А если не как-нибудь?

Наверху затрещало, грохнуло. Кажется, рухнула балка.

— Что ты предлагаешь? — прямо спросил Карсидар.

В несколько шагов одолев лестницу, Читрадрива сказал:

— Вставайте все в круг, берите друг друга за руки… и увидите.

— Колдовство, — прохрипел Пеменхат.

— Называй это как хочешь. Но что ты предпочтёшь: задохнуться в дыму или выжить?

Читрадрива взял за руки мальчишку и Карсидара. Пеменхат пожал плечами и проделал то же самое. Похоже, другого приемлемого выхода действительно не существовало.

— А теперь… чтобы не видеть, — Читрадрива кивнул ему и мило улыбнулся. — Закройте глаза.

Наверху вновь грохнуло, на лестницу посыпалась куча раскалённых углей.

— Быстрее!

Все последовали его совету… И произошло нечто!

Пеменхата внезапно окатило волной жара. Тут же вокруг него начал рождаться ужасный грохот, точно сотня молний ударила одновременно… А в следующий же миг стало прохладно; гром ещё продолжал звучать — но уже далеко в стороне.

Пеменхат открыл глаза… и от неожиданности у него подкосились ноги. Все четверо стояли, взявшись за руки, на вершине небольшого холма посреди леса, купавшегося в лучах ясного утреннего солнышка. Лёгкий ветерок овевал их разгорячённые схваткой и пожаром лица. А где-то на северо-западе, примерно в полулауте от них, как напоминание о пережитом, раздавались испуганные крики, глухие удары и хлопки. Пеменхат обернулся в ту сторону и увидел столб бело-голубого пламени, бивший прямо в зенит.

— Слыхал я, что есть на земле огненные горы, изрыгающие пламя, — сказал Пеменхат задумчиво, ни к кому конкретно не обращаясь. Он был настолько шокирован мгновенным перелётом из горящего трактира на поляну, что даже не имел сил выказывать возмущение по поводу употреблённого гандзаком колдовского приёма. — Но я и представить не мог, что такая гора располагается прямо под моим трактиром.

— Это не огненная гора, — возразил Читрадрива, но вдаваться в детали не стал, за что Пеменхат был ему даже благодарен.

Вдруг до них донеслось слабое ржание.

— Ристо!!! — заорал Карсидар и, не разбирая дороги, рванул по направлению к пожарищу, на ходу пытаясь обмотать плащ вокруг левой руки, чтобы не мешал бежать.

— Тебя же схватят! — попытался остановить его Пеменхат. — Стой!

Читрадрива отрицательно покачал головой и сказал:

— Не бойся, не схватят. Вот теперь герцогские вояки точно разбегутся. Пойдём за ним.

— И правда, хозяин, пусть бежит. Жалко ведь Ристо, он такой умница, — захныкал Сол. — И мы пойдём за ним. Ну же, пойдёмте!

На Карсидара они наткнулись на полдороге к пожарищу. Он стоял посреди небольшой полянки обнимая коня за шею, прижавшись щекой к его голове, ласково поглаживал гнедого и шептал:

— Ну, ну, успокойся. Всё уже хорошо, всё хорошо…

Плаща на Карсидаре не было, шляпы тоже. Ристо поводил ушами, перебирал передними ногами и время от времени фыркал. Уздечка его была оборвана, бока перепачканы сажей. Увидев подошедших, он шарахнулся в сторону и заржал. Карсидар обернулся, удостоверился, что подошли свои, и принялся ловить коня, приговаривая:

— Да стой ты, стой! Не бойся. Вон же Сол, он тебя ночью искал.

Потом сказал:

— Он не стал дожидаться, пока сгорит конюшня, и сам проложил себе дорогу сквозь огонь. Молодчина.

— Да ты, я вижу, действительно обладаешь настоящим богатством мастера, — сказал Пеменхат, подразумевая слова старинной песни.

— Плюс славный меч, — Карсидар похлопал болтавшийся на боку клинок. — Мне бы ещё шляпу найти, обронил где-то…

Его прервал отчаянный женский визг. Все обернулись и увидели на тропинке дрожащую Нанему, смотревшую на них выпученными глазами.

— Хорошо, что ты здесь, — деловито сказал Пеменхат. — Я должен…

Но стоило ему сделать единственный шаг навстречу девушке, как та бросилась наутёк, жалобно причитая:

— Привидения!.. Привидения!.. Призра-ки-и-и!..

— Она тоже решила, что мы сгорели заживо, — невозмутимо констатировал Читрадрива.

— Интересно, — задумчиво промолвил Пеменхат. — Её герцогские солдаты сюда привели или она шла, как я приказывал ей через Сола?

— Совершенно неинтересно. — Карсидар вздохнул и начал проверять конскую сбрую. — Уходить нам надо. Пока все верят в нашу гибель, время для этого есть.

— А старик? — спросил Читрадрива, и Пеменхату показалось обидным слышать такое слово из уст чужака, хотя он прекрасно знал, что действительно немолод.

— Пеменхат пойдёт с нами. Мы уже договорились. Верно?

Трактирщик кивнул и с вызовом посмотрел на Читрадриву: дескать, знай мастеров!

— Ты передумал? Хорошо, — он пожал плечами, однако тут же спросил:

— А мальчишка?

Все уставились на Сола, в глазах которого светилось желание узнать всё-всё на свете.

— Возьмите и меня с собой, — с робкой надеждой в голосе попросил мальчик.

— Слишком опасное дело нам предстоит, — заметил Читрадрива.

Но Пеменхат, неожиданно для самого себя, вступился за Сола:

— Оставаться здесь ему тоже нельзя. Он был с нами в трактире, он объявлен вне закона. Герцогские прихвостни его поймают — не поздоровится мальчонке. А так… исчезнет вместе со всеми.

Сказав это, Пеменхат выжидательно посмотрел на Карсидара. Решающее слово оставалось за ним, как за организатором похода.

И тот сказал после раздумья:

— Читрадрива прав, дорога будет не из лёгких, а в конце лежит неизвестность. Но прав и Пеменхат. Нельзя бросать Сола на произвол судьбы. Так что пока прихватим с собой и его, а там посмотрим.

Мальчишка просиял. Глядя на него, улыбнулся и старый Пеменхат, только что потерявший всё свое имущество и нисколько не жалевший об этом. Улыбнулся то ли просто так, то ли вспомнив собственное нелёгкое детство.



Глава V

ЛЮЖТЕНСКОЕ ГОСЕПРИИМСТВО

Стояла страшная жара. Впрочем, в летнюю пору для областей, лежащих на юге Орфетанского края удушающий зной не был таким уж необычным делом. Скорее наоборот, если спросить насчёт погоды кого-нибудь из местных старожилов, он бы, запрокинув голову, уставился в выцвевшее бледно-голубое небо, потянул носом раскалённый воздух и глубокомысленно изрёк: «Эт'что! Вот лет десять назад та-акое было! Да-а, было…»

Впрочем, никаких старожилов поблизости не наблюдалось. И то верно: чего им бездельничать? Сейчас крестьяне все, как один, находились в поле. Работали от зари до зари, трудились, не покладая рук, не разгибая спины.

Между прочим, это было не так уж и плохо для небольшого каравана, ровная цепочка которого растянулась на желтовато-зелёном выгоревшем бархате луга, пересекая его с северо-востока на юго-запад. Кругом ни холмика, ни какого-нибудь жалкого лесочка, одна гладкая, как сковородка, степь. И трава, хоть густая, но не слишком высокая, чтобы можно было незаметно залечь и, притаившись, подстерегать путников. А если вдобавок никого из крестьян (либо людей, переодетых в крестьян) поблизости не видно, значит, никакой угрозы нет и можно слегка расслабиться. Остаётся одно: не поддаваться жаре, не позволять, чтобы тебя разморило на солнышке, не укачало в седле под мерный перестук копыт. Иначе уснёшь и, чего доброго, свалишься всем на потеху. А уж о вывихах и переломах лучше вообще не поминать, чтобы беду не накликать.

Возможно, маленький бородатый человек, возглавлявший караван, пел именно для того, чтобы не уснуть. Хотя «пел» — это, пожалуй, слишком мягко сказано. На самом деле человек во всё горло орал нечто совершенно несуразное, немелодичное и дикое, какой-то нерифмованный набор слов. Определённый стихотворный размер в этом наборе напрочь отсутствовал — так же, как и рифма. Весь ритм песни (если эту жуть можно было назвать песней) заключался в том, что за двумя длинными строчками следовала более короткая третья, завершающаяся четвёртой, состоящей вообще из одного-двух слов. Вот что примерно вопил маленький бородач:

— Одни распевают про нас баллады

И готовы предоставить нам кров,

Накормить и

Напоить.

А другие нам завидуют до безумия,

Ну а третьи ненавидят нас

Самой лютой

Ненавистью.

Почему же так повелось у людей —

Нас то любят, то ненавидят,

То умоляют

О помощи?

А причина проста и понятна,

Она — везде и повсюду,

Она — пыль

У ног.

Она зовёт нас всегда и во всём,

Она зовёт нас вчера и сегодня,

И сейчас —

Слышишь?

Славная пыль прошлых веков,

Что осела на наших сапогах,

Вновь позвала нас

В путь!..

Разумеется, это был не кто иной как почтенный Пеменхат, правда, лишившийся своего состояния. Однако по всему было видно, что данное обстоятельство его нисколько не огорчало. Даже наоборот — радовало. Несмотря на окладистую патриархальную бороду, достигавшую солнечного сплетения, казалось, что экс-трактирщик помолодел. Он уверенно сидел на белоснежном муле и правил им с удивительной лёгкостью, перебирая и подёргивая тоненькую уздечку всего лишь тремя пальцами левой руки и совершенно не прибегая к помощи шпор или хлыста. Чувствовалось, что Пеменхат провёл в седле приличную часть жизни. Следующие слова дикой голосянки, которую он неустанно выкрикивал с утра до вечера, вполне соответствовали нынешнему его положению:

— Острый меч, добрый конь да умение

Владеть мечом и править конем —

Вот и всё богатство

Мастера!

Но пошлите мне, боги, верного спутника,

Чтобы было с кем выпить на привале

Чашу доброго

Вина

И чтоб было кому закрыть мне глаза,

Когда я паду среди дикой степи

Со стрелой

В груди.

И когда непременно то случится со мной,

Будет кому меня вспомнить

И рассказать всё

Товарищам.

Заберёт друг коня моего верного,

И мой меч отстегнёт от пояса,

Пусть послужат ему,

Как мне…

И так далее в том же духе. В самом деле, теперь Пеменхат имел как раз коня, меч и верного товарища. Точнее, мула (по старой привычке он предпочитал походить более на человека приличного сословия, нежели на голодранца), целых три громадных ножа из категории «мясницких», которые размещались в спинных ножнах под плащом, да в придачу полторы дюжины метательных ножичков под полами дорожного кафтана, и к тому же не одного товарища, а сразу двух. Да ещё мальчишку. Впрочем, двух ли?..

Карсидар перевёл взгляд на Читрадриву, ехавшего в середине каравана. Кого-кого, а гандзака Пеменхат в друзья зачислять не торопился. Хотя по поводу необходимости Читрадривы в их маленьком отряде уже не спорил. Ещё бы, ведь после незабываемого взрыва в горящем трактире на них четверых приходился один конь — Ристо. Какой уж тут поход?! Именно Читрадрива с помощью загадочного колдовства сумел послать весточку своему соплеменнику, такому же колдуну, Шиману, — и на следующее утро у них была ещё одна лошадь и тот самый белый мул, на котором Пеменхат сейчас разъезжал. Разумеется, возражать после этого против участия в предприятии Читрадривы было бы с его стороны, мягко говоря, непростительной глупостью. И всё же…

Карсидар невесело хмыкнул. Всё же Пеменхат был недоволен, пусть и не показывал этого явно. Причина его недовольства была до смешного проста и называлась одним словом: колдовство.

Как-то на привале старик отвёл Карсидара в сторонку и шёпотом сообщил, что ему вновь начали сниться сны. Мол, сколько лет уж не снились, зато теперь — каждую ночь. Точнее, снится один-единственный сон. И даже не сон, а настоящий кошмар.

Будто открывает старик глаза и чувствует, что связан по рукам и ногам. Пытается вырваться, сбросить путы, потому что осаждающие трактир солдаты Торренкуля собираются поджечь его, и медлить нельзя, но связан он крепко, умело. Тут из-за спины возникает Читрадрива и бормочет:

«Сейчас, сейчас, почтенный, погоди, я должен кое-что найти. У тебя в голове созрел замечательный план нашего спасения, надо только отыскать его».

С присущей снам непоследовательностью герцогские вояки вместо устройства поджога идут на новый штурм. Гандзак же по-прежнему бормоча своё: «Сейчас, сейчас», — преспокойно отрывает у Пеменхата голову, кладёт ему на колени, неизвестно откуда появившимся в руках мечом отсекает верхушку черепа… причём старик видит весь этот ужас, хотя головы у него нет, но это же сон… Так вот, снеся ему полчерепа, Читрадрива запускает в недра отсеченной головы руку по локоть, начинает копаться там и извлекать кучу самых разных предметов: тарелки, ложки, мечи, столы, миниатюрный домик, как две капли воды похожий на сгоревший трактир, кружки, ножи, арбалеты, цветы, золотые монеты, стрелы, верёвку, башмаки, красивый серебряный кубок… А плана всё нет!

Герцогские солдаты уже протаранили дверь, потому что зловредный гандзак не удосужился выбить сваи из-под замаскированного настила перед входом. И вот враги радостно покрикивая лезут в пролом. А проклятущий колдун всё роется в его голове…

«Быстрее, копатель!» — рассерженно вопит голова. И тогда Читрадрива вытаскивает из отверстия, за которым чувствуется бездна, окровавленную по локоть руку и начинает срывать с солдат их нагрудные панцири, голыми руками раздирает одежды, разрывает груди и вытаскивает оттуда души. То есть, какие-то отвратительнейшие студенистые комки, сизо-багровые, трепетные… Или сердца… В общем, какую-то требуху. При этом она (требуха) заливисто хохочет, а лишённые душ вояки падают на пол, корчатся в страшных судорогах и застывают в самых невероятных позах. Те, которые находятся снаружи, не подозревая об опасности, продолжают лезть внутрь и также гибнут. Наконец в дверь протискивается последний солдат. Расправившись и с ним, Читрадрива обводит комнату победным взором, хватает хохочущую требуху, швыряет в зияющее в черепе отверстие, затем комкает череп, расправляет наподобие кружевного воротничка, натягивает через голову на себя, одёргивает складки на груди и вопит:

«Вот, старина Пем, это и есть гениальный план нашего спасения, содержавшийся в твоей голове!»

На этом месте старик всегда просыпался…

— Как думаешь, не означает ли это, что проклятый колдун действительно роется в моих мозгах? — спросил тогда Пеменхат и пояснил:

— Ну, то есть, мысли читает. Он же может, я сам видел, когда… приглашал его в поход…

Что можно было ответить на это! Оба они превосходно знали, каким образом Читрадрива договорился с Шиманом насчёт коня и мула. Карсидар, разумеется, поспешил заверить старика, что считать приснившееся реальностью могут лишь нервные старые девы, искренне верящие глупым сказкам-страшилкам про гандзаков. Пеменхат просто был поражён необычным способом, каким Читрадрива расправился с двумя герцогскими солдатами, проникшими в зал осаждённого трактира, и до сих пор не может забыть это зрелище, что вполне понятно. Тем не менее, они с Читрадривой товарищи по походу, они заодно — так чего же волноваться?

С другой стороны, гандзаков тоже можно понять. Этому народу с давних пор не дозволялось носить настоящее боевое оружие, поэтому всё, чем они умели владеть — короткий нож, палка да плеть. С этим много не навоюешь. Поневоле приходилось изобретать что-то необычное, из ряда вон выходящее.

Однако, несмотря на свои собственные успокоительные слова, Карсидар чувствовал, что с Читрадривой и его способностями дело обстоит не так просто. Если бы все гандзаки умели то, что продемонстрировал он, люди об этом так или иначе пронюхали бы. Шила в мешке не утаишь, тем более если шило позволяет прочесть мысли и убить противника на расстоянии.

Но, в конце-то концов, он сам пригласил Читрадриву в поход! Да и как бы они вырвались из полыхающего трактира без его колдовской помощи…

Ай, надоело! Всё это досужие домыслы старика, которым не следует придавать слишком большого значения. Вон Пеменхат едет впереди всех, довольный жизнью и в первую очередь — самим собой. На лоснящейся от мелкого пота роже написано истинное блаженство, в густой бороде прячется улыбка. Да ещё «песню» орёт не переставая. Удивительно, как это он помнит её целиком! И ведь рифмы там никакой! Вот что значит любовь к древним традициям их цеха.

Любовь к традициям…

Карсидар ухмыльнулся. В самом начале Пеменхат выпил из него порядочно крови, когда выяснилось, что из четверых лишь он один собирается отпускать бороду. Ясное дело: Сол просто не был способен на это по молодости лет; Читрадрива не желал заводить бороду, поскольку гандзаки традиционно брились начисто; да и сам Карсидар не мог демаскировать себя таким нелепым образом — борода у него прорастала седыми прядями, как и скрываемые под шляпой с бахромой волосы. А у мастеров залогом успешности похода издревле считалась густая растительность на лице. Поэтому старик сразу же и пристал к гандзаку — мол, перестань бриться, или я выхожу из игры. Они даже чуть не схватились на кулаках, и Карсидару едва удалось их утихомирить. Вот самолюбивая бестия! А ещё требует называть себя почтенным…

Они не ладили и по сей день. Может быть, поэтому Пеменхат предпочитал ехать впереди всех: получалось, он едет и впереди Читрадривы. Кстати, Пеменхат даже пытался настоять на том, чтобы гандзак замыкал отряд, только это было чистейшим безумием, потому как должен был кто-то охранять их и с тыла. Вот так и повелось: первым всегда ехал старик, смахивающий на купца средней руки, за ним следовал Читрадрива, в седло к которому забирался мальчишка (так решено было сделать, чтобы не заботиться о лишней лошади), а позади всех скакал Карсидар, восседавший на Ристо с важностью истинного дворянина.

Такой же порядок они соблюдали и теперь, разве что Сол ехал не с Читрадривой, а рядом с ним на спине коня, навьюченного тюками драгоценной ткани. Мальчишку совсем не отпугивали «тёмные делишки» Читрадривы, даже как раз наоборот. Всё-то ему было интересно, всё-то ему в диковинку. И как гандзак откалывает всякие поразительные эффектные штуки — в особенности. Ах, дитя, дитя!..

Впрочем, кто знает, хорошо это на самом деле или плохо, думал Карсидар, поглядывая на Сола и Читрадриву, ехавших, естественно, в середине каравана. Мальчик, как всегда, без умолку тараторил, гандзак молча внимал ему, изредка кивая. С одной стороны, старик любит Сола. Так может, глядя на мальчишку, и он станет мягче относиться к Читрадриве? С другой стороны, именно Солу каким-то чудом удалось уговорить Читрадриву сменить одежду гандзака на обычный дорожный костюм странствующего наёмника, и вот теперь они даже смогли заняться привычным делом — а именно, сопровождением следовавших в южном направлении караванов с грузами. Деньги у организовавшего поход Карсидара были. После пожара Пеменхат раскопал находившийся в лесу неподалёку от сгоревшего трактира тайник и внёс в поход свою лепту. Однако деньги в дальней дороге никогда лишними не бывают, и отчего не заработать их, в буквальном смысле не сворачивая с пути к намеченной цели?! Кроме того, слившись с караваном, подозрительно разномастная группа — «купец», «искатель приключений» с мальчишкой в седле и «дворянин» — не привлекала к себе излишнего внимания.

Да уж, не бывает худа без добра. Правда, несмотря на смену костюма, Читрадрива не пожелал обучаться заодно обычным приёмам рукопашного боя. Но Карсидар подозревал, что гандзак при желании может управиться с каким угодно отрядом обычных бойцов, только, памятуя реакцию экс-трактирщика, не спешит показывать своё искусство на людях. И правильно. Нечего раскрываться перед другими, Карсидар со стариком и без колдуна неплохо охранял грузы нанимателей…

— Эй, мастер!

К нему приближался довольный начальник каравана.

— Мы только что пересекли границу Орфетанского края. Теперь мы пребываем во владениях моего господина князя Люжтенского, — он налегал на «п», как и все южане.

Карсидар привстал на стременах и крикнул:

— Почтенный Пем! Сол! Дрив!

(Опять же, во избежание дополнительных расспросов, было решено называть Читрадриву на людях этим сокращённым именем).

Они обернулись. Карсидар потряс сцепленными над головой руками, что должно было означать радость по поводу пересечения границы. Ещё бы, за южными пределами Орфетанского края вряд ли найдутся охотники за головами мастера Карсидара и старины Пеменхата. Отныне можно вздохнуть посвободнее.

Читрадрива склонился к Солу и что-то сказал ему. Мальчишка аж подпрыгнул в седле и завопил. Впервые в жизни он попал в новую страну! Кто из его сверстников мог мечтать о таком? И мог ли он сам мечтать об этом всего лишь месяц назад, бегая из кухни в зал трактира, в комнаты для гостей и обратно? А почтенный Пеменхат легоньким подёргиванием уздечки заставил мула взвиться на дыбы, после чего ещё громче завопил:

— Но хоть мы не доживаем до седин,

И нет у нас ни земли, ни дома,

Хоть нас забыли

Родные.

Пусть за нашими головами охотятся,

Но самые счастливые из всех

На белом свете —

Мы!

— Твой спутник в самом деле не похож на несчастного человека, — заметил начальник каравана, утирая пот с лица.

С виду он был славный малый, только время от времени в глубине его глаз мелькала то ли какая-то хитринка, то ли чуть похуже — некоторая неискренность. Читрадрива однажды мельком заметил Карсидару: «Поосторожней с ним». Впрочем, тот и сам не собирался откровенничать сверх меры. К чему? Они с Пеменхатом — два наёмника, к ним прилагаются ещё два попутчика; хочешь — бери с собой, пользуйся услугами, не хочешь — никто тебе не навязывается.

— А чего ему быть несчастным? — Карсидар передёрнул плечами. — У него есть всё необходимое для полного счастья.

— Ну да, ну да, — забормотал начальник каравана. — Он и об этом… кгм-м-м… пел. Каждый день вот слушаю… Хотя, надо сказать, с виду он не очень-то похож на человека своего… твоего сословия.

Он вопросительно уставился на Карсидара, как бы спрашивая, к какому именно сословию следует отнести почтенного Пеменхата: почтенных ли купцов или непочтенных бродяг с большой дороги.

— Видишь ли, Квейд. (Так звали начальника каравана). Мой приятель — натура довольно своеобразная. Как и все мы, в некотором роде. Меня вот некоторые принимают за благородного, хоть я настоящий простолюдин. Но ежели Пеменхат желает, чтобы к нему обращались с прибавлением титула «почтенный», я настоятельно рекомендую тебе делать это.

— Почтенный, почтенный. Кгм-м-м… М-да-а-а… — Квейд бросил мимолётный взгляд на Пеменхата. — Странно видеть почтенного человека, который так ловко стреляет из арбалета с обеих рук.

Да уж, что было, то было! Хорошо ещё, что Карсидар не продемонстрировал тогда ни своих способностей в этом деле, ни рукавный арбалет собственного изобретения. Тут, ближе к югу, слухи о Ральярге должны иметь более выраженную форму.

— А что, стреляя он промахнулся? — спросил Карсидар с притворным удивлением, точно речь шла о совершенно незнакомом ему человеке.

— Да нет же, — вынужден был признать Квейд. — Напротив…

— Тогда у тебя не может быть претензий к почтенному Пеменхату. Дело своё он знает и делает его хорошо. Так что довольно с тебя.

Ледяной тон Карсидара и перемена направления разговора должны были возмутить собеседника, но это и отпугнуло бы его, отбило охоту к дальнейшим расспросам.

— Претензии? Какие такие претензии?! — начальник каравана действительно возмутился и от волнения даже стал налегать на «п» сильнее обычного. — Я не хочу сказать ничего плохого о твоём спутнике. Просто странно.

Он поправил широкополую шляпу и умолк, напустив на себя безучастный вид.

— Мало ли какие странности попадаются на большой дороге. Как исконный караванщик ты должен бы знать это, — сказал Карсидар уже более миролюбиво. — В самом деле: почему бы почтенному торговцу не выучиться стрелять с обеих рук и метать ножи, если на большой дороге неспокойно и постоянно требуется защищать свою жизнь? И почему бы почтенному торговцу не обеднеть и не заняться охраной других, пытаясь защитить их от беды, настигшей его самого?

Говоря таким образом, Карсидар ничего не утверждал наверняка. Он лишь предлагал удобоваримый вариант биографии Пеменхата, предоставляя начальнику каравана самому судить, правда это или вымысел. Кажется, Квейд не очень-то поверил ему, поскольку, немного подумав, заметил:

— Ну, во-первых, если ты себя не уберёг от напасти, вряд ли сумеешь уберечь других. Своя рубаха как-никак к телу ближе. А во-вторых, дорогой мастер, твой товарищ слишком хорошо знает ваши обычаи. Ту же песню, например. Лучше тебя ведь знает! А этот Дрив — он попросту переодетый… я не знаю кто, но чувствую: переодетый. И вообще, вы втроём устроили какой-то маскарад, право слово! Мастер, который выглядит дворянином, купец с замашками мастера и уж не знаю кто, переодетый наёмником, — не многовато ли для четверых? Один лишь мальчишка среди вас настоящий.

Очень не понравился этот разговор Карсидару. Вот тебе и вышли за пределы Орфетанского края, вот тебе и возможность расслабиться! Предупреждал же его Читрадрива…

— А что, случилась с караваном какая беда, пока мы с вами? Или мы как-то нарушили условия нашего с тобой маленького договора? — спросил он Квейда, и, несмотря на обжигающий зной, видно было, как начальник каравана зябко поёжился. — И вообще, если уж мы такие подозрительные, не нанимал бы нас. Что, других охранников нельзя было подыскать?

— Это моё дело, кого нанимать! Я начальник каравана, и я отвечаю за свой выбор, — отрезал Квейд, а чуть погодя добавил:

— К твоему сведению, в выборе своём я не раскаиваюсь, хоть вы всё же до жути странные. Думаю, я прав, для товаров так лучше.

Карсидару вовсе не хотелось ссориться с ним. Не следовало без особой нужды наживать врагов там, где их прежде не было. Ведь мало ли что?.. А потому он решил сменить тему разговора:

— Ладно, Квейд, что ты всё про нас да про нас. Разве нет вокруг более достойных людей, чем кучка бродяг? Взять хотя бы твоего хозяина. Насколько я понимаю, он очень любит красивые вещи, раз позволяет себе роскошь снаряжать за ними дальние экспедиции?

Начальник каравана некоторое время молча косился на Карсидара, точно прикидывая, можно ли ему доверять и не пытается ли он раздобыть таким путём сведения об очередной жертве ограбления… А может, Квейд просто оценивал искусство, с которым Карсидар избежал неудобной темы? Потом вдруг разом отбросив малейшую тень сомнения, охотно заговорил:

— О да, князь просто обожает красивые вещи. Как и все южане, впрочем. Это у вас на севере строят простые грубые жилища, носят незамысловатые одежды, а манеры ваши сдержанные. Это вызвано суровостью климата, я понимаю. Вот например почтенный Пеменхат, — сделав ударение на титуле, Квейд кивнул в направлении головы каравана. — Простоватый и прямодушный старик. Немного грубоват, но как-то удручающе честен. Разве нет? А вот вы с Дривом…

Начальник каравана перехватил насмешливый взгляд Карсидара и поперхнулся на полуслове.

— А вы с Дривом как-то не очень похожи на северян, честное слово, — с усилием продолжал он, отвернувшись. — Есть в вас какая-то странность… таинственность, что ли. По мне, так вы больше похожи на южан, чем…

— Повторяю: давай не будем об этом, — настойчиво повторил Карсидар, которому мудрствования Квейда были явно не по душе.

Правду сказать, караванщик был не так уж не прав. По крайней мере, насчёт Читрадривы он не ошибся, ведь гандзаки, говорят, исколесили всю землю, пока были кочевым народом. Значит, и на юге они тоже жили. А вот на его счёт Квейд заблуждался. Хотя Карсидар и не знал, где появился на свет, почему-то был твёрдо уверен, что здесь никогда прежде не бывал.

— Ладно, не будем, — согласился Квейд, с удивительной лёгкостью переходя от замешательства к беззаботному прекраснодушию. — Так я о князе. О, видел бы ты его замок! Впрочем, может и увидишь… Пожалуй, увидишь наверняка! Князь любит не только необычные вещи, но и необычных людей. Так, чужаков с запада и с востока. И с севера, разумеется, тоже. От вас, севе…

Он снова споткнулся на полуслове, припомнив высказанное только что сомнение относительно Карсидара и Читрадривы, но быстро справился с неловкостью и продолжил свой сказ:

— А как грозен князь для врагов! Никто не смеет идти против него войной. Пока мы пробирались по Орфетанскому краю, веришь ли, неспокойно было на душе. Оттого и нанял вас. Вы… тамошние, — Квейд ловко обошёл слово «северяне». — Вы бы идеально справились со всеми возможными неприятностями за границей. И вы действительно справились! Зато теперь всё будет совсем иначе. В Люжтене вы можете чувствовать себя в полнейшей безопасности. Скажем…

Начальник каравана принялся вертеть головой по сторонам, выискивая что-то. Наконец нашёл зацепку.

— Скажем, как эта вот рощица, в которую мы сейчас въезжаем, защищает путников от палящих солнечных лучей, так само лишь имя князя защитит нас всех от любых неприятностей.

Квейд и дальше беспечно разливался соловьём, точно велеречивый трубадур, но Карсидар уже насторожился. Это была привычка, инстинкт, выработанный долгими годами полной опасностей жизни: менялась обстановка, они переходили с открытого места на закрытое, с ограниченным обзором. Значит, их могла подстерегать опасность…

Но пока что всё было спокойно. Ехавший в авангарде Пеменхат продолжал орать свою бесконечную голосянку, Сол что-то увлечённо рассказывал Читрадриве, слуги доблестного и наводящего на врагов ужас князя Люжтена по-прежнему оживлённо болтали. Кажется, опасаться было действительно нечего…

Как вдруг Читрадрива выпрямился в седле и, указывая рукой куда-то вбок, гортанно крикнул:

— Хойвем! — И тут же, спохватившись, что говорит на родном языке, добавил:

— Враги.

Все обернулись сначала к нему, затем в указанном направлении, но первым среагировал старина Пеменхат. Нелепо задрав ноги он повалился с седла на тропинку. Никто ничего не понял, но Карсидар успел увидеть серебристую полоску, сверкнувшую в воздухе и тянувшуюся от старика куда-то вверх. И ещё он сообразил, что упал Пеменхат так, чтобы оказаться под защитой мула. А рука сама потянулась к мечу, ноги крепче сжали бока Ристо.

Секундой позже с ветвей дерева свалился человек, в грудь которого вошёл по самую рукоять метательный нож. Из придорожных зарослей с улюлюканием выскочили грязные оборванцы, вооружённые как попало. Слуги князя торопливо обнажили мечи. Карсидар уже небрежно отбивал выпад какого-то одноглазого толстяка, но на секунду всё же оглянулся на Сола и Читрадриву. Он не мог забыть о них в пылу сражения и хотел оценить грозящую им опасность, но… не увидел их на дороге!!!

Только что были здесь и вдруг — исчезли! Оба. С лошадьми. Что за наваждение?! Или повторяется трактир?..

Впрочем, времени на решение этой шарады не было, иначе Карсидар рисковал расстаться с жизнью. Следующие пятнадцать минут были заполнены жужжанием стрел, свистом и лязгом мечей, сверканием стали, дикими воплями и конским ржанием. Очевидно, на них напали завсегдатаи лесов, самые обычные разбойники, шайки которых встречаются во всех уголках земли. Богатый караван являл собой лакомый кусочек для этих бродяг, и, приложив известные усилия, они в самом деле могли бы разграбить его.

Однако Пеменхат и Карсидар знали своё дело. Находясь в авангарде и арьергарде, они словно зажали сражающихся с двух сторон и не давали уводить лошадей — понятно, тащить обезумевших от резкой смены обстановки животных напролом через заросли нельзя, их можно было гнать лишь по дороге. Увидев это, разбойники попытались прежде всего расправиться с Карсидаром и Пеменхатом, и на каждого насело человек по пять-шесть. Особенно лёгким делом казалось им убить старика, поэтому атаковали прежде всего голову каравана. Но мастерство Пеменхата было выше всяких похвал. Двумя длинными ножами он вытворял такие чудеса, что оборванцы валились налево и направо, да ещё как-то ухитрялся «раздавать» нападающим метательные ножи.

Постепенно сражение стало затихать. Искатели лёгкой наживы выдыхались, они явно не ожидали встретить такой достойный отпор. Раненых, не взирая на мольбы о пощаде, добивали княжеские слуги, отчаяние овладевало разбойниками, поэтому драка шла не на жизнь, а на смерть. Казалось, всё уже кончено, победа предрешена… Как вдруг дело приняло неожиданный оборот. Оставшиеся в живых разбойники, оттеснённые к центру каравана, вдруг разом вскочили на свободных коней и с гиканьем погнали их вперёд. Выстрелом из арбалета Карсидар успел свалить лишь одного из них, выпады княжеских слуг также не достигли цели. А впереди Пеменхат сражался с последним из своих противников. Никто не вмешивался в их поединок, все с раскрытыми ртами пялились на старика, который с лёгкостью, несвойственной его годам и просто неприличной для солидной внешности, уворачивался от утыканной шипами палицы, бывшей раза в полтора длиннее его «мясницких» ножей. Зрители вполголоса перешёптывались, гадая, как же он подойдёт к противнику вплотную.

И тут на окружённых кольцом зрителей поединщиков налетели конные разбойники! Все кинулись врассыпную. Пеменхат рванулся вперёд, намереваясь полоснуть ножом по шее ближайшую лошадь, от чего могло бы застопориться движение всей группы. Но то ли он зацепился за торчавший из земли корень, то ли нога у него подвернулась, только старик полетел прямо под копыта! Все вскрикнули, ожидая гибели Пеменхата. Несколько секунд ничего нельзя было разобрать, и лишь когда последняя лошадь унеслась прочь, стало видно, что оглушённый падением старик медленно шевелится в клубах пыли. Он не погиб, ему повезло — но, похоже, последний раз в жизни. Его противник с кличем яростного торжества прыгнул к нему, занеся над головой шипастую палицу…

И вдруг с Карсидаром случилось невероятное. Произошло то самое, чего он никак не ожидал, от чего считал себя напрочь застрахованным — к его полному ужасу, во время боя заговорила серьга!

Мгновенная боль иглой пронзила мозг, он подумал, что сейчас свалится наземь… Но вместо этого вскинул левую руку, напряг мышцы — и тяжёлая арбалетная стрела вырвалась из рукава его куртки. Разбойник дико вскрикнул, застыв на половине движения, и выронил своё кошмарное оружие. Затем, точно утратив невидимые подпорки, рухнул на Пеменхата.

Тут все наконец задвигались, разом загалдели. К Карсидару уже спешил начальник каравана, на ходу отряхивая свой скромный дорожный костюм, стирая пучком листьев кровь с меча и в то же время восторженно приговаривая:

— Вот это да! Вот это да-а! Никогда не видел ничего подобного! Я просто восхищён тобой и твоим товарищем! Жаль только, что под конец с ним случилась такая оказия. Но он был великолепен! Я ничего подобного в жизни не видел! Какая красота! Какое искусство!

А Карсидар стоял совершенно оглушённый. Что же это случилось?! Ведь он уверял Пеменхата, что в критическую минуту, во время битвы, серьга никогда не проявит себя, а поди ж ты — проявила! Да ещё как!..

Карсидар пришёл в себя лишь от того, что Квейд резко тряхнул его за плечо и крикнул:

— Эй, мастер! Да очнись ты наконец! Эти проходимцы увели часть лошадей, нужно послать погоню.

— А? Что? Погоню? — Карсидар непонимающе захлопал глазами, но вдруг весь подобрался и вскрикнул:

— А Пеменхат?!

— Ничего, о нём позаботятся, вот… — начал было Квейд, как вдруг кто-то спокойно произнёс у них за спиной:

— Как дела?

Читрадрива стоял не шевелясь и спокойно смотрел на них. Он держал под уздцы лошадь с тюками драгоценной ткани, на которой восседал мальчишка. А кроме того, за ним виднелись все угнанные лошади! Поскольку же Карсидар и начальник каравана продолжали молчать, Читрадрива повторил вопрос:

— Как дела? Ты выстрелил?

Карсидар вздрогнул. Откуда гандзак мог знать про его выстрел?! Почему-то сразу вспомнились слова чудом уцелевшего нынче Пеменхата: «Может, он и правда копается в моих мозгах». Наконец Карсидар ответил, чисто машинально:

— Порядок. Выстрелил и попал. Это было как раз вовремя. Я…

Но его оборвал изумлённо-возмущённый возглас Квейда:

— Так что, ты был заодно с этими проходимцами? Это сговор?!

Читрадрива молча устремил на него вопрошающий взгляд.

— Глупости, — резко сказал Карсидар, мигом сообразивший, в чём дело. — Просто объясни, откуда у тебя лошади и… — «…И куда ты исчез вместе с мальчишкой», — едва не добавил он, но почёл за лучшее промолчать. Кто знает, как отреагирует на это Квейд. Лучше выяснить потом.

— Я ни с кем не сговаривался, — с бледным намёком на улыбку заметил Читрадрива. — А эти проходимцы, как ты их называешь, лежат на опушке.

И он кивнул вправо. Сол побледнел и тоже кивнул: мол, истинная правда; и вы бы посмотрели, каким способом гандзак их уложил!..

— Так что погоня не нужна, — констатировал Читрадрива.

Он повернулся, выпустил уздечку и пошёл туда, где княжеские слуги осматривали и перевязывали раненых, в том числе Пеменхата. За ним поспешил и Квейд, изумлённо почёсывая затылок под широкополой шляпой.

— Что же он сделал с разбойниками? — шёпотом спросил у Сола Карсидар.

Мальчик лишь упрямо завертел головой. Казалось, от страха он лишился дара речи. Он даже не попытался спрыгнуть с седла и посмотреть, что случилось с Пеменхатом, которого любил гораздо больше, чем слуге подобает любить хозяина. Когда же высохшие от жары губы раскрылись, сведенные судорогой челюсти разжались, мальчик сдавленным голосом пролепетал:

— Не знаю. Честное слово, не знаю… но мне кажется, он с ними не делал… ничего. И всё же убил их. Он, и никто другой. Это точно.



Глава VI

ХОЗЯИН СТАРОГО ЗАМКА

Вода лениво плескалась о борт баржи. Звук этот расслаблял и наводил жуткую тоску. А тут ещё рёбра ноют… Нет, надо же было вести себя так глупо! Ввязаться в столь плачевно закончившийся поединок вместо того, чтобы угостить дылду с палицей метательным ножом! А тут ещё Квейд пристаёт: ах, почтеннейший! ах, как я восхищён вашим мастерством! ах, как восхищены все! И как жаль, что вы не можете продемонстрировать нам некоторые прелюбопытные ваши приёмчики… Просто воротит от этого. Тьфу!

Пеменхат раздражённо плюнул за борт, однако легче не стало. От резкого выдоха рёбра заныли ещё сильнее. Сломаны? Пожалуй, он всё же отделался трещинами. Если бы поломал, было бы хуже. А может, просто сильно ушибся. Он же старик, а у стариков нестерпимо болит даже самая паршивая царапина…

— Что-нибудь не так, почтенный Пем?

О! Глядите-ка, Квейд уже тут как тут! Готов к услугам и всё такое прочее. Интересно, чего с ним так носится сам начальник каравана? Вроде солидное положение у человека, что ему безвестный бродяга с большой дороги? Правда, Карсидар высказался вчера в том смысле, что почтенного возраста мастер (впрочем, это по-прежнему тайна, об этом Квейд лишь догадывается, но это его личное дело) — нельзя не согласиться, настоящая редкость. Князь же весьма охоч до диковинок, вот слуга и старается для своего господина, из кожи вон лезет, лишь бы угодить ему, привезти то, за чем тщетно охотились другие — Пеменхата живьём. Хорошо ещё, что он не погиб в потасовке с разбойниками, а то и показывать было бы нечего, кроме груды костей. Да уж, повезло Люжтену, нечего сказать!

Старик усмехнулся. Как истолковал это проявление эмоций Квейд, осталось невыясненным, потому что сидевший на носу баржи слуга вдруг заорал:

— Замок! За-амо-ок!

Все обернулись в ту сторону, куда он показывал. Начальник каравана сказал:

— А вот и княжеская резиденция, почтенный. Не сомневаюсь, его светлость будет рад принять столь доблестных и отважных гостей.

Пеменхат также принялся смотреть на берег. Прямо по курсу река делала крутой поворот, но пока что кроме пегих лошадей-тяжеловозов, к которым от носа баржи тянулся буксирный канат, на заросшем буйной растительностью берегу не было видно ничего примечательного. Однако минуту спустя в зелёной ширме деревьев образовался разрыв, и в нём медленно, как на движущейся картинке у бродячего шарманщика, возник силуэт величественного замка, возвышающегося над самой водой на вершине одинокого утёса. Старик залюбовался было этой идиллической картиной: высокие белокаменные стены с зубцами, над которыми выглядывают крыши крытых красно-оранжевой черепицей построек и вздымается к небу толстенная башня; от стен по склону холма разбегаются домишки, точно овцы, мирно пощипывающие травку под надзором пастуха с высокой клюкой; море зелени над прохладной, слегка желтоватой водой… И уже вспомнилась Пеменхату пастушеская молодость, события, происшедшие словно бы и не с ним, а с каким-то совершенно другим человеком, и лишь по досадному недоразумению запечатлевшиеся в его мозгу… А другим краешком сознания он с удовлетворением отметил, что позиция для постройки выбрана наилучшим образом, башня господствует над местностью, да ещё с юго-востока река, обрыв, не подступишься… Как вслед за тем вдруг сообразил, что и одинокий утёс, и быстрая, холодная, слегка мутноватая вода реки — всё это предвестники гор на юге. Ральярг, таинственный край проклятых колдунов, откуда не возвращался живым ни один смертный, был где-то здесь, под самым боком.

Настроение у Пеменхата вновь испортилось, и он осведомился с кислым видом:

— А что, горы близко?

— Горы? — казалось, начальник каравана был изумлён вопросом. — Да не очень-то далеко… А что, почтеннейший? На кой чёрт сдались тебе эти горы? Какое тебе до них, собственно, дело?

«Ты про то лучше Карсидара спроси», — едва не ляпнул Пеменхат, но вовремя сдержался.

Было несколько вещей, о которых они условились молчать. Например, Карсидара ни за что не следовало называть по имени. Слава о нём гремела по всему Орфетанскому краю, и её отголоски вполне могли выйти за его пределы, так что лучше не рисковать. И Читрадриву они договорились именовать лишь кратко: «Дрив», — дабы никто не заподозрил, что он на самом деле гандзак. То же относилось и к цели экспедиции: ну, путешествуют себе трое взрослых и один ребёнок; ну, развлекаются таким незамысловатым образом. И всё. А если бы Пеменхат произнёс сейчас сакраментальную фразу, он нарушил бы уговор. Этого только не хватало!

— Да так… просто спросил. Слышал, что где-то здесь горы начинаются, вот и стало любопытно. Видишь ли, я в горах ни разу не бывал, дай, думаю, спрошу, авось удастся прогуляться.

Неизвестно, поверил ли ему начальник каравана. Невооружённым глазом было видно, что это хитрая бестия, станет ли он верить в чужую ложь, скроенную быстро и неумело. Однако Квейд напустил на себя невозмутимый вид и как ни в чём не бывало сказал:

— Ага. Горы, говоришь? Горы южнее, почтенный. Но ходить туда не советую. Плохие это горы. Место явно не для прогулки. Дикари там живут… и прочее. Хотя дикари немного западнее, но… зачем тебе лишние неприятности?

Пеменхат отвернулся и поджал толстую губу. В голове засел намёк Квейда: «и прочее…». Это самое прочее хуже всех дикарей на свете. Тоже, видать, дикое. А может, и свирепое. Но что хуже людей, это уж точно! Ничего себе перспектива…

Тем временем начальник каравана отошёл, поскольку путешествие по реке подходило к концу, и приближался ответственный момент выгрузки. Зато к Пеменхату приблизился Карсидар и прежде всего участливо спросил:

— Что, болит?

— Так, ноет, — ответил старик как можно бодрее. — Ерунда.

— Квейд говорит, что князь с удовольствием примет нас. Он настолько уверен в этом…

— Знаю, он и мне это постоянно втолковывает.

— Вот и отдохнёшь там пе…

Карсидар осёкся на полуслове, но Пеменхат угадал продолжение: «Отдохнёшь там перед тем, как мы двинемся дальше, в горы». Он буркнул:

— Отдохну, — и тоже замолчал.

— Недели тебе хватит? — спросил через несколько минут Карсидар, благоразумно не уточняя, на что именно должно хватить времени: то ли чтобы поправиться, то ли чтоб окончательно решиться на поход в колдовские горы.

— Так ты всё-таки идёшь? — спросил Пеменхат и добавил с горечью:

— Даже после того, что произошло!

— Иду. Раз мы почти добрались до Ральярга, нечего останавливаться на подходах и поворачивать вспять.

После этого оба замолчали. На барже царило оживление. Отрывисто ржали лошади, люди сновали взад и вперёд, перетаскивая грузы поближе к левому борту. А примерно посередине, у правого борта, скрестив руки на груди, застыл в величественной позе одинокий Читрадрива. Он не смотрел в их сторону, но Пеменхат не мог отделаться от мысли, что сейчас, в этот самый момент, гандзак делает нечто нехорошее. И знал наверняка, что и Карсидар думает о том же.

— Ну, ладно, я пойду готовиться к высадке. Ристо… он же не признаёт никого кроме меня. Ещё лягнёт их, если его попробуют повести на берег.

Пеменхат ничего не ответил. Карсидар не спеша направился на нос. Старик понял, что он действительно решил идти в Ральярг. Даже после всего, что случилось позавчера, во время пресловутой стычки с разбойниками.

…Вечером того же дня Карсидар улучил момент, когда около лежавшего у костра Пеменхата никого не было, подсел к нему и заговорил шёпотом. Во-первых, спросил, не видел ли он, как во время потасовки исчез Читрадрива. Честно сказать, Пеменхат не следил за гандзаком. Не до того ему было, совсем не до того. В самом деле, не станешь же ты наблюдать за всякими подозрительными типами, когда на тебя наседает полдюжины врагов… Но гандзак-то исчез! Вдобавок не один, а вместе с мальчишкой да с лошадьми, на которых они ехали. Ну, в этом как раз ничего странного не было. Точно такую же штуку Читрадрива отколол в объятом пламенем трактире на Нарбикской дороге. Это для него было раз плюнуть, стоило лишь схватить Сола за руку (а ехали они рядом) и поколдовать… Он же колдун! Хоть это и плохо, но нельзя не признать, что гандзак поступил весьма разумно, убрав с места нападения мальчишку. И старик ему за это даже благодарен. Молодец Читрадрива…

Однако Карсидар сообщил далее, что, во-вторых, гандзак расправился с разбойниками, которые пытались угнать лошадей. С теми самыми молодцами, которые сшибли Пеменхата. Причём любопытно, что если никто не видел, как он убил двух солдат герцога Торренкульского в осаждённом трактире, теперь свидетелем его действий был мальчишка. И оказалось, что Карсидар так и не сумел добиться от него связного рассказа о случившемся! Сол лишь широко открывал глазёнки да шептал: «Нет, мастер… Нет-нет! Не знаю. Стоило Дриву посмотреть в лицо разбойнику — и… жизнь уходила из него! А больше я ничего сказать не могу. И не спрашивайте…»

Оставалось сделать вывод, что колдовское искусство Читрадривы было столь ужасным, что мальчишка о чём-то умалчивал. Делал он это, разумеется, неумышленно, просто был шокирован происшедшим. А может, проклятый гандзак заколдовал беднягу?! Действительно, теперь Сол старался держаться подальше от Читрадривы. Он явно побаивался его. Хотя верно и то, что такие общеизвестные признаки порчи, как резкое похудание, сонливость, потливость, головокружение, тошнота и рвота, напрочь отсутствовали. Мальчишка был напуган, почти всё время молчал, но не более того.

«Я ему собственноручно башку оторву, если что случится с мальчиком…» — начал было ругаться старик, как тут Карсидар сообщил третье, возможно, наиболее странное и страшное обстоятельство: в самом конце драки у него сработала серьга. Впрочем, он не хлопнулся от этого в обморок, как тогда в трактире, а… выпустил стрелу из рукавного арбалета и свалил разбойника, готовившегося добить Пеменхата! Не успел старик и рта раскрыть, чтобы поблагодарить Карсидара за чудесное спасение, как тот добавил, что первым же вопросом Читрадривы после возвращения к месту потасовки был: «Как дела? Ты выстрелил?»

Ну откуда, спрашивается, гандзак мог знать о выстреле?! Ведь он с мальчишкой был где-то в стороне! Карсидар думал об этом весь день и весь вечер и смог придумать лишь, что колдун обладает способностью раздваиваться, чтобы присутствовать в двух местах сразу; вдобавок одна из его половинок делается невидимой. Но тогда его искусство лежит вне всяких мыслимых пределов. Оно сравнимо лишь со способностями героев сказок. Карсидар, разумеется, никогда не верил сказкам и всяческим сплетням. Да, время от времени говорили, что тогда-то и там-то жил такой-то, который мог вот так же раздвоиться или стать невидимым. Но о подобной личности всегда знали только понаслышке. А если бы такой человек существовал на самом деле, то он, пожалуй, давно стал бы самым богатым из живущих, демонстрируя свои способности на всех ярмарках и загребая деньги лопатой.

Пеменхат тоже не встречал раздваивающихся и исчезающих людей, хотя, в отличие от Карсидара, свято верил в их существование. И вот получалось, что эти колдуны всё-таки встречаются. Более того, один из них увязался с их маленьким отрядом, стремясь попасть в Ральярг. Можно только представить, до какой степени возрастёт его могущество в стране колдунов! И что станет с Пеменхатом, Карсидаром и Солом…

Вот тогда Карсидар сознался наконец, что и у него возникло чувство, будто Читрадрива роется в его мозгах! Старик лишь пальцем покачал и многозначительно протянул: «Ага-а…» Поскольку собеседник молчал, он через некоторое время спросил, нельзя ли отменить их экспедицию для всеобщего блага. Но тут Карсидару точно шлея под хвост попала. Забыв про осторожность, он принялся ругаться на чём свет стоит и вопить, что от задуманного не отступится!..

К счастью, вовремя опомнившись, Карсидар извинился перед всеми присутствующими и сразу же отправился в караул, поскольку Квейд опасался, что ночью на них вновь могут напасть разбойники. Начальник каравана вообще перестал хвастать могуществом князя Люжтенского и необоримым ужасом, который тот внушает врагам. По его предположению, шайку, с которой они столкнулись в первой половине дня, составляли беглецы из королевства, лежащего юго-восточнее Орфетанского края. Люжтен располагался как раз на границе этих двух государств, и время от времени здесь укрывались те, у кого возникали какие-либо осложнения на родине. Судя по одежде и вооружению, проклятые бродяги не были солдатами, иначе разделаться с ними было бы не так просто, и потери со стороны княжеских слуг были бы более значительны, нежели трое убитых и шестеро раненых, включая Пеменхата. Однако ночь прошла благополучно, а рано утром они погрузились на две баржи, ожидавшие караван выше порогов, которые накануне пришлось огибать по суше, и вот после полуторадневного плавания достигли Люжтенского замка. Карсидар не заговаривал с Пеменхатом на интересовавшую обоих тему вплоть до настоящего момента. Хотя от похода в Ральярг не отказался…

Пеменхат очнулся от тревожных размышлений, лишь когда двое княжеских слуг аккуратно подняли его и попытались положить на импровизированные носилки из широкого плаща и двух копий.

— Ну, оставьте! — запротестовал старик, но рядом возник вездесущий Квейд и затараторил с прежним энтузиазмом:

— О, что ты, что ты, почтенный Пем! По земле можешь ходить сам, сколько угодно, никто возражать не станет, потому что это земля светлейшего князя Люжтена, собственность которого ты героически защищал позавчера. Но дозволь хотя бы перенести тебя на берег. Кстати, рад сообщить приятное известие: я послал к князю нарочного с донесением о том досаднейшем инциденте, и только что он встретил меня на берегу. Как я и предсказывал, светлейший князь Люжтенский оказывает всем вам высокую честь, приглашая сегодня же отужинать в его резиденции. Он желает видеть не только доблестного мастера и почтенного Пеменхата, доказавших свой героизм с оружием в руках, но и… — левая бровь начальника каравана всё же слегка дрогнула, поскольку гандзак уберёг княжеское добро, хоть и без оружия в руках, — …но также их спутников, Дрива и мальчика Сола.

За его спиной раздался какой-то непонятный звук. Все обернулись и уставились на гандзака. Впрочем, лицо Читрадривы, как всегда, осталось непроницаемым, он лишь коротко сказал:

— Да.

Не поклонился, не добавил больше ни слова. А как же благодарность за высокую честь?! Только короткое «да»?! Изумлённый до предела Квейд отвернулся и занялся Пеменхатом, который, как умел, поблагодарил его и, чтобы замять вызывающе неловкое поведение Читрадривы, даже разрешил перенести себя на берег на носилках.

Вторую половину дня они провели в замке. Гостей разместили во флигеле, куда доставили на обед замечательную похлёбку с зеленью и по огромному куску жареной баранины каждому. После сытной трапезы, чувствовавший всеобщее отчуждение Читрадрива не стал обременять их своим присутствием. Он поднялся на южную стену замка и замер там, как изваяние, уставившись в голубую даль, туда, где за излучиной реки должны были находиться горы, за которыми лежала таинственная страна, бывшая конечной целью их опасного путешествия. Карсидар пошёл на конюшню, чтобы лично проверить, как устроили Ристо (налита ли в корыто самая свежая вода и насыпан ли отборный овёс), да так и остался там.

А Сол сделался центром внимания местной ребятни. Поначалу он стоял посреди хозяйственного двора, а державшиеся небольшими группками поодаль детишки молча пялились на него. Пеменхат понимал, как ему тяжело. Сол вынужден был работать сызмальства. До того как попасть к нему в трактир, мальчик успел хлебнуть лиха. Пеменхат отлично знал, каково приходится круглому сироте, а потому изо всех сил старался облегчить Солу жизнь. Мальчик тонко чувствовал заботу о нём и платил за неё огромной привязанностью. Сколько раз он говорил Пеменхату, что не нужно ему другого хозяина! Однако же, в трактире приходилось работать с утра до ночи, и у Сола совсем не оставалось времени не то что на игру, но даже на такие мирные развлечения как, например, рыбалка. И вот теперь он не знал, как подступиться к местным ребятам, о чём с ними вообще говорить. А для них, между прочим, Сол был настоящим героем. Слухи о драке с разбойниками чудесным образом успели расползтись по замку и облететь поселение у его подножья. И вот оказалось, что среди взрослых, занимавшихся вполне взрослыми делами, был мальчишка, их сверстник! Он тоже побывал в переделке! Кроме того, он попал в караван вместе с нанятыми для охраны людьми. Он путешествует с ними. Возможно, этот необыкновенный мальчик повидал также многое другое…

В конце концов обоюдное любопытство взяло своё. Через полчаса началось осторожное сближение, а ещё минут через двадцать местные мальчишки обучали Сола какой-то незамысловатой игре. Сол взахлёб врал о том, как во время осады трактира пьяными солдатами герцога Торренкульского он лично стрелял из лука, лил на головы осаждающим кипящую смолу и вовсю орудовал дубинкой, а кроме того, выбил из рук одного солдата вот такенный меч, которым на переправе в Слюже славно поработал (кстати, имени Карсидара он не назвал и не сказал, что Читрадрива гандзак, молодец парень!). Ну, а девчонки стояли в стороне и, как и положено слабому полу, только вздыхали.

Оставшись в одиночестве, Пеменхат пошёл прогуляться по замку. Это было весьма древнее сооружение, но, судя по всему, нынешний хозяин недаром слыл любителем утончённой роскоши. В облике замка не было никакого намёка на его прямое назначение — служить надёжной защитой от врагов. Это не была суровая крепость со скуповато-прижимистой отделкой (или вообще без каких-либо следов таковой) и грубыми угловатыми формами. Большинство сооружений было перестроено заново, а стены, главная башня и некоторые другие, переделке не подвергавшиеся, тщательно отремонтированы и содержались в образцовом порядке.

В замке имелся небольшой внутренний двор, где был разбит роскошный, хоть и крошечный садик, ухоженные клумбы которого были засажены пурпурными, ярко-алыми, голубыми, жёлтыми и белыми цветами, а развесистые деревья давали приятную тень даже в самый разгар знойного южного дня. Посреди садика стояла увитая плющом зелёная беседка, слева от входа в которую из земли бил родник, облицованный по кругу мрамором. Пеменхат подошёл к роднику и погрузил в воду ладонь. Вода была ледяная и удивительно прозрачная, а в глубине плавали золотые рыбки. Старик зачерпнул горстью воду, сделал пару глотков (удивительно освежает!) и проследил взглядом за выбегавшим из родника ручейком, искусно уведенным на некотором расстоянии под землю.

Тут подул лёгкий ветерок, и в воздухе повис тихий, едва слышимый уху нежный перезвон. Пеменхат присмотрелся и заметил, что на ветвях окружающих беседку деревьев развешаны серебряные колокольчики. Он вошёл в беседку, опустился на разложенные на скамейке подушки. О боги, как хорошо! Ноющая боль под рёбрами постепенно уходила, слабое дыхание ветерка и мелодичный голос колокольчиков успокаивали, убаюкивали…

— Вот ты где, почтенный! Вставай.

Пеменхат подскочил, встряхнулся. Как ни странно, боль вернулась не полностью, а лишь слегка ноющим отголоском былого. Старик огляделся. Смеркалось. Перед ним стоял Квейд и, кажется, улыбался — из-за темноты было трудно разглядеть.

— Пора на ужин. Князь ждёт вас.

— Как, уже? — удивился Пеменхат. — По-моему, я ещё обед не переварил.

На самом деле он никогда не прочь был поесть. Сказывалась застарелая привычка мастера — поглощать еду впрок, пока есть что кушать и пока для этого найдётся время. И Пеменхат последовал за начальником каравана, который по пути заметил как бы между прочим:

— А ваш главный, мастер то есть, не дурак.

Как Пеменхат ни расспрашивал Квейда, что это значит, добиться конкретных разъяснений ему не удалось.

Во флигеле он прежде всего угодил в руки княжеского портного, который принялся приводить в порядок его одежду, за время похода изрядно износившуюся и порвавшуюся в некоторых местах. Затем находившиеся там же слуги почистили костюм старика, в то время как он умывался холодной водой над большой лоханью. Остальные уже полностью подготовились к предстоящему визиту и ожидали Пеменхата.

— Чем ты уже успел удивить Квейда? — спросил старик у Карсидара по дороге в главный зал.

— Я первым из нас познакомился с князем.

— Когда? — изумился Пеменхат.

— На конюшне. Я пошёл проведать Ристо, князь тоже заглянул туда. Помнишь, в караване была серая в яблоках кобыла, на которую не навьючивали груз? Если ты приглядывался к ней, то заметил, что она привезена далеко с запада. Это чистокровная скаковая. Очень ценная порода. Князю не терпелось взглянуть на лошадь, мы столкнулись там, потом на псарню отправились. В общем, разговорились. Любопытный он человек. Мы пока не говорили о серьёзном, но я непременно сделаю это за ужином… — И, поскольку Пеменхат не понял, что Карсидар разумел под серьёзным делом, пояснил:

— Неплохо бы выведать у него кое-что насчёт гор на юге. Князь собирает любые слухи и многое может порассказать.

Пеменхат не успел оценить устремления Карсидара по достоинству, поскольку в этот момент слуги распахнули перед ними двери зала.

Князь восседал на возвышении за небольшим столиком. Он оказался совершенно седым благообразным стариком, взирающим на вошедших с нескрываемым любопытством. Пеменхат подумал даже, что он каким-то чудом забрал всё любопытство у Сола, который в умытом и расчёсанном состоянии утратил самоуверенность, а войдя в парадный зал и представ пред светлы очи правителя пусть маленького, в основном лесистого, частью гористого, но всё же независимого княжества, растерялся окончательно. Однако, несмотря на почти детскую любознательность, поза князя была исполнена величия, как и подобало правителю, в чертах лица угадывалась былая суровая красота, а широкие плечи, мускулистые руки и толстые пальцы свидетельствовали о недюжинной физической силе, сохранившейся и по сей день.

Гости остановились перед возвышением. Князь дружески кивнул Карсидару и заговорил несколько хрипловатым голосом:

— Ага, вот и наши славные герои пожаловали. Ну что ж, с мастером мы уже знакомы. Вот ты, насколько я понимаю, и есть тот самый почтенный купец, который славно дерётся на длинных ножах и мечет короткие кинжалы, как молнии.

— Почтенный Пеменхат, к вашим услугам, — старик слегка поклонился.

— Пеменхат? Мне доложили, что обращаясь к тебе следует добавлять «почтенный», — князь бросил быстрый взгляд на стоящего слева Квейда. — Впрочем, имя твоё я слышал и раньше.

И он забормотал неразборчиво: «Пеменхат, Пеменхат… Гм-м-м…»

— У вашей светлости хорошая память, — вежливо произнёс Пеменхат. — Некогда моё имя было известно не только во всём Орфетанском крае, но, как я теперь убедился, и за его пределами.

— О-о! Я вспомнил! — Люжтен даже привстал от возбуждения. — Так ты известнейший из мастеров?

— Теперь просто почтенный Пеменхат, — сказал старик и ещё раз поклонился.

— Так, так… — князь улыбнулся и покачал головой. — Вот это сюрприз! — Затем посмотрел на Карсидара. — Кстати, мастер, ты так до сих пор и не представился ни мне, ни моим людям. Нанимаясь, ты сохранил инкогнито.

Квейд молча кивнул, подтверждая эти слова.

— Так не назовёшься ли теперь? — спросил князь.

После секундных колебаний Карсидар вздохнул, пожал плечами и уже открыл было рот, чтобы ответить князю, как вдруг вздрогнул и непроизвольно потянулся к серёжке. Никто не придал этому жесту значения, но Пеменхат всё понял и тоже содрогнулся. Карсидар почему-то взглянул на Читрадриву (Пеменхат слегка заволновался) и осторожно начал:

— Если законы гостеприимства для вас святы…

— О, что ты, конечно! Можешь быть совершенно спокоен за свою жизнь, пока находишься на территории моего княжества. Да и после не волнуйся. Я не забываю оказанных мне услуг.

Карсидар удовлетворённо кивнул и сказал:

— Мастер Карсидар, к вашим услугам.

Княжеские подданные, выстроившиеся у него за спиной, издали несколько удивлённых возгласов.

— Вот как! — воскликнул поражённый Люжтен. — Что ж это получается? В гости ко мне пожаловал не только известнейший мастер прошлых лет, но также и самый известный из нынешних… Ну, Квейд, знаешь ли, на этот раз ты превзошёл самого себя в поиске диковинок! — И князь захохотал, довольно потирая могучие руки.

Карсидар смотрел на него спокойно и уверенно.

— Ну, а кто остальные? Ты, значит, Дрив, — кончив смеяться, князь кивнул гандзаку и перевёл взгляд на мальчика. — А ты, что ли, Сол?

Читрадрива ответил князю своим обычным коротким «да» без каких-либо дополнительных проявлений почтительности. Разволновавшийся Сол вообще не произнёс ни слова, лишь кивнул так энергично, что присутствующим оставалось удивляться, как у него не оторвалась при этом голова.

Впрочем, князь нисколько не обиделся на их неумение разговаривать с сильными мира сего. Тем более, что в известном смысле, мастера тоже были сильными. И про колдовскую силу Читрадривы Квейд ему наверняка поведал. Да и вообще, можно ведь почтительно сказать: «Сейчас я буду иметь честь отхлестать вас по щекам. К вашим услугам, сударь». То есть элегантно оскорбить. Поэтому тоном, каким говорят с равными, князь сказал обращаясь ко всем четверым:

— Что ж, раз мы наконец познакомились как следует, прошу к столу, — и сопроводил свои слова широким приглашающим жестом.

Слуги провели гостей к столу, расположенному по правую руку от возвышения перпендикулярно княжескому. Во главе стола, ближе всего к князю усадили Карсидара, как главного среди наёмников, за ним разместили Пеменхата, потом Сола. Читрадрива таким образом оказался в самом дальнем конце (то ли потому, что приветствовал князя наименее почтительно, то ли из-за статуса колдуна). Напротив, по левую руку от княжеского, был другой стол, за который сел Квейд и другие приближённые.

После этого церемониймейстер подал знак, и в зал вступила колонна слуг, возглавляемая самим шеф-поваром. По помещению поползли такие ароматы, каких отродясь не бывало ни в трактире на Нарбикской дороге, ни в двух других трактирчиках, которые Пеменхат содержал ещё раньше. Столы были довольно быстро уставлены разнообразнейшими горячими кушаньями. Затем в зал вкатили пузатый бочонок, прямо на месте вышибли из него дно, и виночерпий наполнил чаши густым тёмно-бордовым вином, о котором Пеменхат знал лишь понаслышке.

К каждому из гостей был приставлен особый лакей, подносивший посуду, еду и вино; Солу прислуживал мальчик. Выросшему в гандзерии Читрадриве подобные порядки казались попросту дикими. Он даже хотел было запротестовать, когда важный слуга поставил перед ним расписную фарфоровую тарелку, но вовремя сдержался. А вот когда мальчик-слуга подал Солу высокий стакан вина (правда, разведенного пополам с водой), не выдержал Пеменхат.

Однако князь возразил, улыбнувшись:

— Ничего, почтенный Пеменхат, ничего. Сегодня я чествую гостей, мужественно защищавших мои сокровища. И коль скоро твой мальчик участвовал в той схватке, пусть принимает почести наравне со всеми.

Пеменхат не нашёлся с ответом, и когда Люжтен поднял свой драгоценный кубок за здоровье героев-наёмников, Сол тоже выпил.

Потом Карсидар провозгласил тост за здоровье гостеприимного хозяина. Потом пили за остальных участников похода, за его успешное завершение. Ели тоже недурно — колбасы, сосиски, паштеты, копчения, жаркое, запечённая с овощами баранина, дичь, салаты, холодные закуски…

Во время коротких перерывов слуги вносили в зал драгоценные вещи, ковры и ткани тончайшей выделки, привезенные караваном и демонстрировали их князю и гостям. За столом всё время текла мирная беседа. Сначала его светлость Люжтен расспрашивал Карсидара о жизни мастеров и долго смеялся над рассказом о столкновении со сборщиком налогов виконта Маз-Бендри. Потом разговор перешёл на сгоревший трактир Пеменхата. Тут Сол, которому разведенное вино с непривычки ударило в голову, забыл, что находится среди взрослых, а не в компании сверстников, и принялся повторять своё давешнее враньё, чем также немало повеселил его светлость. Впрочем, Пеменхат вскользь заметил, что во время осады мальчик держался молодцом и не испугался пожара. О том, что Сол проморгал двух герцогских солдат, он благоразумно умолчал, ибо это значило высветить перед собравшимися таланты Читрадривы. Люжтен поднял кубок за здоровье мальчика, тот хотел ответить тем же, но уронил стакан и пролил вино на стол, чем вновь позабавил князя и его людей.

— Хватит тебе пить, — шепнул покрасневшему от досады Солу Пеменхат.

Тот неопределённо дёрнул головой, выражая не то согласие, не то протест. Князь велел проводить Сола в отведенные будущему мастеру покои, и мальчик-слуга пошёл показать ему дорогу.

— Да, парень пришёл в ваше княжество вместе с нами и, если не во всём, то по, крайней мере, во многом наравне с нами. Молодец! — ласково заметил Карсидар.

Пеменхат незаметно толкнул его локтем в бок: мол, к чему концентрировать внимание на ребёнке? Подумаешь, мальчик впервые в жизни выпил много вина, ну и что? Со всяким ведь такое бывает в первый раз. Но Карсидар вроде как не понял его и продолжал своё:

— Кстати, ваша светлость, согласитесь, Сол тоже своеобразная редкость, которую вы повидали сегодня. Хоть вы слывёте собирателем редких вещей — а сегодня я убедился, насколько молва справедлива по отношению к вам! — вряд ли вы можете похвастать тем, что видели мальчика более удивительного, чем этот.

Пеменхат, обгладывавший в этот момент ножку зайца, едва не подавился. Наконец-то он понял, куда клонит Карсидар, про какого мальчика желает услышать из княжеских уст. Проклятый провокатор!..

А ничего не заподозривший Люжтен задиристо возразил:

— Вот тут ты как раз ошибаешься, мой славный мастер! Видеть я его не видел, но слышал однажды об одном необыкновенном мальчугане, который, полагаю, был гораздо более интересен, чем Сол.

— Да что вы? — с достойным настоящего мастера хладнокровием, в котором, впрочем, присутствовала некоторая доля удивления, произнёс Карсидар. — Не может того быть!

— А вот и может, — запальчиво возразил князь. — Это связано с горами, в которые мои владения упираются на юго-западе. Теперь догадываешься?

— Нет, — невозмутимо ответил Карсидар. — А о чём я должен был догадаться?

— Как же так? — вмешался Квейд. — Ведь ты сам интересовался горами.

— Я?! — изумился Карсидар. — Разве я интересовался горами?

— Ну, ты и шутник! — зычно хохотнул князь.

— Ах, нет же! — вспомнил Квейд. — Горами интересовался почтенный Пеменхат. Сегодня утром, на барже.

Карсидар бросил на смутившегося старика испепеляющий взгляд: чего, мол, путаешься в немилое тебе дело? А князь вновь засмеялся и продолжал:

— Вот и спросил бы своего товарища. Раз почтенный Пеменхат интересуется горами, он должен знать, что место это необычное. И даже весьма загадочное… — Князь многозначительно поднял над головой палец.

Пеменхату оставалось лишь кивнуть в знак согласия.

— А раз ты ведаешь о том, — продолжал князь, — не слышал ли, почтенный, про некоего мальчика, который спустился однажды с гор?

— Н-нет, — солгал Пеменхат, всеми силами стараясь говорить ровным, без дрожи голосом.

— Ну, так послушай, — охотно начал князь, не заметивший волнения старика. — Давно дело было, лет двадцать тому, а то, пожалуй, и все двадцать пять. Есть на западе моего княжества один хуторок. Небольшое такое владение, за пару часов объехать можно. Вроде ничего особенного, разве что виноградники там отличные…

— Вы сказали «виноградники», ваша светлость? — переспросил Карсидар, словно очнувшись от задумчивости.

— Да. Неплохие урожаи там собирают. Правда, вино, которое мы сегодня пьём, не оттуда, это заморское, но мы ещё отведаем и того вина. Я надеюсь, вы не покинете мой замок завтра же на рассвете? — спросил князь.

Почувствовав, что его светлость неспроста интересуется этим, Пеменхат поспешил заверить:

— О нет, что вы, князь! Я просил бы вашего разрешения погостить здесь дня три-четыре, покуда не перестанут ныть мои рёбра.

— Вот и отлично, — обрадовался Люжтен. — Мне доложили, что тебе понравился мой садик для размышлений, не так ли, почтенный Пеменхат?

Старик широко улыбнулся и уже приготовился отвесить очередной комплимент, но Карсидар опередил его и с мягкой настойчивостью промолвил:

— Ну так что же мальчик, ваша светлость?

— Мальчик? — князь наморщил брови. — Ах, мальчик! Да, прости, мастер, совсем забыл… Так я о хуторе. Расположен он у самых горных отрогов на берегу одного из многочисленных притоков Зальды. Место красивое, возражать не приходится, но, повторяю, ничем, кроме виноградников, не примечательное. Кругом леса, а ещё западнее начинаются территории диких племён. Не слишком спокойная там жизнь, прямо скажу. Однако тамошний арендатор — мой бывший оруженосец; он славный малый, вдобавок побывал не в одной переделке. Если бы не повредил на войне ногу, служил бы мне верой и правдой ещё долго. А так ушёл на покой. Но, в общем, он справляется…

— Ваш арендатор хромает? — вновь перебил князя Карсидар.

— Да.

— А на какую ногу? На левую?

— На левую? С чего ты взял? — Люжтен удивлённо воззрился на Карсидара. Но прежде чем тот успел что-нибудь сказать, князь возразил:

— Нет, хромает он на правую.

— А-а-а… тогда ничего, показалось, — разочарованно протянул Карсидар.

— Ты бывал раньше в наших краях? — спросил Люжтен.

— Нет-нет, ваша светлость. Говорю же, что показалось. Прошу вас извинить мою невыдержанность и продолжать рассказ. — Однако видя, что подозрительность хозяина не рассеялась, ещё раз заверил его:

— Действительно показалось. Прошу вас, продолжайте.

Князь пожал плечами.

— Так вот, однажды в имение моего бывшего оруженосца прибежал ребёнок. Был это мальчуган лет четырёх, от силы пяти, замёрзший, со сбитыми в кровь коленками и содранной на ладонях кожей, в рваной одежонке, носившей, впрочем, следы богатства и даже роскоши. Я-то сам эту одежду не видел, но мой отставной оруженосец на такое добро насмотрелся и кое-что в подобных вещах смыслит. А кроме того, на шее у мальчишки была золотая цепочка, на которой висел перстень с камнем.

Карсидар вновь хотел что-то спросить, но на этот раз его опередил Читрадрива (кстати, заговорил он едва ли не впервые за весь ужин):

— Что за перстень?

И Карсидар промолчал, послав гандзаку какой-то таинственный, но явно исполненный благодарности взгляд.

— Представьте, прелюбопытнейший! — воскликнул князь, обрадованный тем, что Читрадрива наконец включился в беседу. Его светлость был очень радушным хозяином и не любил, если кто из его гостей постоянно отмалчивался. — Золото, из которого он был сделан, оказалось фальшивым.

— Вот как! — воскликнул Карсидар. — Почему же?

— Я посылал на хутор одного из подмастерьев моего ювелира… после случившегося, о чём я ещё расскажу. — Люжтен выдержал многозначительную паузу. — Так вот, он установил, что это так называемое золото чрезвычайно твёрдое. И хоть со временем оно совершенно не тускнеет, никакого другого вывода, кроме того, что золото фальшивое, сделать было нельзя.

— А камень? — продолжал допытываться Читрадрива.

— Камень тоже странный. Никто никогда такого не видел. Довольно большой, небесно-голубого цвета и чистейшей воды. Отшлифован идеально и чрезвычайно твёрдый. К драгоценным его отнести было нельзя, а так… — Князь развёл руками. — В общем, фальшивый перстень я оставил старикам. На память.

— Вы имеете в виду оруженосца? — спросил Карсидар.

— Его с женой.

— А цепь?

Люжтен хлопнул в ладоши и что-то шепнул моментально выросшему у него за спиной слуге. Тот исчез и явился через минуту, сжимая в руках средней толщины жёлтую цепь.

— Она-то как раз оказалась настоящей. Нормальное золото. Плетение. Эмаль. Но выделка филигранная, можете убедиться. — Князь закатил глаза от блаженства. — Цепь у арендатора я выкупил, а фальшивый перстень оставил на память о ребёнке.

Драгоценная вещица пошла по рукам. Была она действительно самой тонкой работы, да ещё украшена овальными эмалевыми бляшками-вставочками, расписанными затейливым орнаментом.

— Так мальчика нет? — участливо спросил Карсидар, принявший эту историю слишком близко к сердцу.

Люжтен заметно помрачнел.

— Верно, нет мальчика. Как я уже сказал, он был в крайне тяжёлом состоянии. Не только чем-то здорово напуган, не только закоченел. Он и разговаривать-то поначалу толком не мог, и не помнил ничегошеньки из того, что с ним приключилось. Но потом прижился на хуторе. Оруженосцу и его жене боги не дали детей, вот они и взяли мальчишку на воспитание. Вместо сына родного был им приёмыш, вот что я вам скажу. И всё бы хорошо, да однажды на хутор напали дикари. Мальчик бросился на другой берег в лес, чтобы схорониться, а одна из досок настила моста возьми да проломись! И мальчишку унесло течением. Видать, утонул. Но даже если дикари его потом выловили, бедняге не поздоровилось. В общем, не везло в жизни этому мальчонке, так его никто после того и не видел.

— Да, не везло, — тихо сказал Карсидар и залпом осушил свою чашу.

— А… люди эти живы? — спросил Пеменхат, на которого рассказ тоже произвёл тяжёлое впечатление.

— Живы, как же, живее не бывает, — князь хлопнул ладонью по столу, словно припечатывая грустные воспоминания. — И бывший мой оруженосец, и жена его. Они другого мальчика на воспитание взяли, тот уж совсем взрослый. Все по-прежнему на том хуторе живут.

— Отбились тогда от дикарей? — оживился Карсидар.

— Отбились. По счастью, проезжали мимо мои люди, вот и помогли. Знал бы мальчик!.. Впрочем, теперь я имею в своей коллекции редкостей и эту историю, которая произошла не где-нибудь, а на моей земле. И цепь у меня. А если пожелаете взглянуть на перстень, так он у старого оруженосца на хуторе.

Разговор перешёл на то, каково жить в маленьком гористом княжестве, зажатом меж двумя могучими королевствами, территориями дикарей и до жути странными горами. Князья Люжтенские из поколения в поколение проводили традиционную политику: лавировали между устремлениями короля Орфетанского и владыки соседней державы. В случае возникновения угрозы захвата со стороны одного из них, князья Люжтенские немедленно извещали об этом второго владыку, а затем ловко уходили в сторону, предоставляя королям выяснять отношения между собой. С другой стороны, оба правителя не прочь были иметь на границе «буфер», не позволяющий соседу напасть незаметно. И кроме того, нападениям дикарей подвергались не территории королевств, а независимое Люжтенское княжество. Князь боролся и с шайками разбойников, беглых каторжников и прочего сброда, спасавшего свою шкуру в расположенных на территории его владений лесах, и в первую очередь с дикарями, за что получал даже некоторую помощь от обоих государей. Кроме того, немалые доходы приносила пошлина, взимаемая с путников, поскольку через княжество проходили важные торговые пути с севера на юг, как сухопутные, так и водные.

В общем, жизнь была нескучной и небедной, только успевай лавировать. Сидящий за столом напротив Квейд так и сиял от гордости, словно говоря: «Ну что, убедились? Не я ли говорил вам, что моего господина никто не смеет тронуть!» Пеменхат же отнюдь не был в восторге от услышанного. Ведь туманная легенда о вернувшемся из Ральярга мальчике получила таки подтверждение! И, бросая время от времени исподлобья взгляды на Карсидара, который, казалось, был полностью поглощён беседой с князем, старик отчётливо понимал, что мастер ни за что не откажется от возможности побывать на отдалённом хуторке и повидаться с людьми, воспитывавшими странного мальчишку. И уж тогда ничто не остановит Карсидара на пути в Ральярг!



Глава VII

БЕСЕДА ПРИ СВЕТЕ ФАКЕЛА

Читрадриву вывел из задумчивости слуга, который боязливо тронул его за плечо и угрюмо буркнул:

— Вот твоя комната.

Ясное дело, проклятый Квейд, болтливый, как старая анха, уже успел ославить его на всю округу, заочно записав в жуткие колдуны! В частности, поэтому Читрадрива ушёл из-за стола ещё до окончания пира, так как некоторые присутствующие, порядком захмелев, стали коситься на него с откровенной враждебностью, а не украдкой, как раньше…

Ну и осёл этот караванщик! Хорошо хоть о происхождении Читрадривы он не знал, не то светлейший князь выставил бы, чего доброго, гостя на улицу, несмотря на то, что именно он убил разбойников, угнавших лошадей. Даже самые благородные люди иногда становятся забывчивыми, едва речь заходит о проклятом племени чародеев. Да и Карсидар потерял к Читрадриве всякое доверие после позавчерашней заварушки, так что вряд ли вступился бы за него…

О, вот Карсидаром как раз и следует сейчас заняться! Последить за ним. Заодно и поупражняться. А что доверие потеряно, так это ничего. Был бы человек жив, а уж нормальные отношения можно восстановить.

Не раздеваясь, Читрадрива лёг на широкую кровать с периной, набитой мягким гусиным пухом, задрал ноги в высоких сапогах на жалобно скрипнувшую спинку и расслабился, отдаваясь во власть загадочной серёжки — той самой, что в ухе Карсидара. Хорошо всё же, что кровать удобная, перина и подушки мягкие, нигде ничего не давит, не жмёт, думать не мешает…

В следующий миг всякие посторонние мысли ушли прочь, и до Читрадривы донеслись первые отголоски речи. Это был не Карсидар, а кто-то рядом с ним, громко выкрикнувший:

«Горы, горы!.. Что вы мне… ваша светлость!.. Нас тут… колдун, и всё!»

Ага, ясно, это Пеменхат. Он весьма забавного мнения о способностях Читрадривы, большей частью воображаемых. А в последнее время, надо признать, фантазия экс-трактирщика разыгралась не на шутку. Особенно Читрадриве нравились его намёки насчёт снов…

Ай, ладно! Ну его к чёрту, этого суеверного старика! Он со своими нелепыми представлениями о колдунах и колдовстве сейчас мало занимал Читрадриву. Главным был и по-прежнему остаётся Карсидар. Читрадрива расслабился, насколько было возможно. При этом голос Пеменхата ослабел, зато он услышал тихое бормотание Карсидара:

«Что-то опять голова разболелась…»

Голова у него разболелась! Здорово. Он и прежде изредка жаловался на головную боль, только Читрадрива не мог понять, в чём дело. А теперь знал: всё правильно, так и должно быть. Ничего, это поправимо.

«Что, мастер? Или вино моё плохое? А может, оно слишком крепкое для тебя?» — эхом донеслось до Читрадривы.

Верно, то говорил князь Люжтенский.

«Отличное вино, князь. Но если бы это была единственная моя головная боль…» — многозначительно заметил Карсидар.

У Читрадривы слегка дёрнулся уголок губ, что должно было означать веселье, но в тот же миг он ощутил, как Карсидару стало ещё хуже, и вновь расслабился.

«Эк тебя перекосило!.. Неужели этот странный молчун доставляет тебе столько хлопот?!» — изумился Люжтен.

«Колдун», — поправил Пеменхат.

После этого воцарилось неловкое молчание, во время которого Читрадрива узнал от Карсидара немало любопытных вещей на свой счёт.

«Так это действительно правда? — спросил наконец князь. — В самом деле?»

Вновь буря в душе Карсидара, и вновь Читрадрива убедился, как плохо тот стал к нему относиться. Очевидно, это было написано на лице Карсидара, потому что Люжтен спросил:

«И зачем же ты взял его с собой?»

В душе Карсидара зашевелились остатки благодарности к Читрадриве, и он ответил:

«Дрив несколько раз выручал нас из трудных ситуаций. Если бы не он, как бы мы выбрались из…»

Дальше Карсидар хотел было рассказать историю о пожаре в трактире Пеменхата, но в последний момент подумал, а стоит ли нагнетать обстановку, осёкся на полуслове и замолчал.

«Хоть я и обожаю диковинки (а принимать в родовом замке колдуна наравне с мастерами — это, несомненно, занятие редкостное), всё же хочу спросить: не слишком ли много неудобств всего лишь ради возможности обойти пару-другую неприятностей? Тем более для таких мастеров, как вы с почтенным Пеменхатом. Признайся, Карсидар, неужели вы не выпутались бы без Дрива?»

Карсидар промолчал. Пеменхат понёс свою обычную ахинею насчёт колдовства, а Квейд неожиданно вставил:

«И разбойников он колдовством убил! Мои люди видели у него амулет и отравленные иглы, он носит их в одном из мешочков на поясе».

Эта фраза неожиданно разозлила Читрадриву. Какие иглы, какой амулет?! Единственную вещичку, похожую на амулет, он отдал Шиману, и был это бронзовый медальон на цепочке. Что за убожество мысли у здешних гохем! А ведь в таком месте живут…

Эта вспышка искреннего негодования вызвала у Карсидара очередной приступ головной боли. Очевидно, на сей раз ему сделалось по-настоящему плохо, потому что некоторое время Читрадрива не слышал ничего, затем раздался шум, и Карсидар сказал то, что думал:

«Простите, ваша светлость, но с вашего позволения я удалюсь. Мне необходимо отдохнуть, вы же видите».

Князь милостиво согласился. Пеменхат также выразил желание удалиться. Тут Люжтен попытался возразить, мол, слышал от караванщиков о бесконечной балладе, которую почтенный Пем знает наизусть, и просит старика немедленно её спеть.

«Но, ваша светлость! — запротестовал тот. — Пение бесконечной баллады займёт слишком много времени! А я устал не меньше мастера Карсидара».

Вздохнув, князь выразил надежду, что Пеменхат ещё споёт её.

«В беседке с колокольчиками», — согласился старик.

«Нет, это место для уединённых размышлений. Лучше завтра здесь же».

На том и порешили. Карсидар с Пеменхатом вышли из зала и последовали в отведенные им комнаты за княжеским слугой (Читрадрива слышал шаги по крайней мере ещё одного человека).

«Вряд ли сейчас произойдёт что-то интересное», — осторожно, чтобы не спровоцировать новый приступ у Карсидара, подумал Читрадрива и стал прислушиваться к происходящему вполуха.

Действительно, какое-то время они шли молча. Но вдруг Читрадрива ощутил лёгкое удивление Карсидара, затем услышал:

«А ну-ка стой!»

И ещё минуты полторы спустя:

«Посвети… Нет, не так… Ай, ничего у тебя не выходит. Лучше подай сюда факел!»

«Интересно, что он там увидел?» — подумал Читрадрива, прислушиваясь чуть-чуть тщательнее, но стараясь не выдать при этом себя. Однако Карсидар молчал, лишь мысль напряжённо работала, перебирая роящиеся в голове образы и разбегающиеся ассоциации.

«Чего там интересного? Пошли лучше», — услышал Читрадрива непривычно тихий голос Пеменхата и, немедленно расслабившись, восстановил баланс чувств, поэтому окончание фразы старика прозвучало нормально:

«Я что-то устал. Спать охота».

«Погоди, почтенный Пем, погоди… Скажи лучше, он тебе никого не напоминает?»

Жаль, что нельзя увидеть человека, на которого обратил внимание Карсидар. Да кто ж это такой, в конце концов?! И почему он безропотно позволяет рассматривать себя? А может, это и не человек вовсе, а так, живое существо…

«Пошли лучше», — повторил Пеменхат.

«Э, нет, почтенный! Скажи сначала, на кого он похож…»

«На герцога Слюжского! — ляпнул старик и, неприлично громко захохотав, добавил тише:

— Пошли спать».

«Брось свои дурацкие шуточки, — Карсидар начал было злиться, но неожиданно загорелся вновь:

— А ты вот так стань и смотри вон туда… Глаза-то, глаза! Жаль только, он с бородкой и усиками. А заслони бороду, тогда и увидишь… Нет, несомненно похож!»

«На кого?»

«Сам не пойму. Но на кого-то знакомого. И нос… Смотри, какой нос!»

«Клянусь всеми богами, встретились бы мы в драке, я б ему и нос откромсал, и уши только за то, что не могу прямо сейчас лечь в постель, будь он хоть сам король Орфетанский! Идём же, чёрт тебя подери!»

Наконец Карсидар догадался обратиться к сопровождающему слуге (или к одному из них):

«Эй, скажи, чей это портрет?»

Ага, вот оно что! Читрадрива вспомнил, что коридоры замка сплошь увешаны фамильными портретами. Люжтен ценил диковинки во всех проявлениях жизни, а полное собрание изображений князей Люжтенских с кучей родственников — тоже своего рода драгоценность. Но кто… вернее, чей портрет привлёк столь пристальное внимание Карсидара?

«Это двоюродный дед нашего светлейшего князя, — сказал слуга. — Был он старшим в роду, да умер бездетным, и после него княжество перешло к сыну его младшего брата, отцу ныне здравствующего светлейшего…»

«Ага, родственник, значит… А ты, почтенный Пем, посмотри ещё внимательней! Ну же! Вот сюда… Так… Видишь?»

«Я вижу одно: этот господин похож на ныне здравствующего светлейшего князя, который наверняка предоставил нам удобные спальни, — как можно более учтиво ответил Пеменхат. — И видеть его ты мог либо сегодня на конюшне, либо только что за столом».

Читрадрива почувствовал досаду Карсидара и какое-то разочарование.

«Ладно уж, пошли», — неохотно промолвил Карсидар.

И через некоторое время:

«А всё же жаль, что ты ничего не высмотрел. Очень жаль».

Остаток пути проделали молча, лишь под конец Пеменхат пожаловался:

«Чего-то опять рёбра заныли. Поел я плотно, что ли… Ничего, отосплюсь вот, отлежусь… А хоть бы и отсижусь… Садик у князя замечательный, мне бы такой! Но — бродячая жизнь… Трактир мой и то спалили… Эх!!!»

Затем старик и Карсидар пожелали друг другу спокойной ночи и разошлись. Из чего Читрадрива заключил, что либо их спальни находятся рядом, либо их сопровождал не один слуга. Ну, да ладно…

Вот Карсидар распрощался и с сопровождающим. Оставшись в одиночестве, он некоторое время лихорадочно цеплялся за обрывки разных мыслей, но наконец затих. Пора.

Читрадрива плавно соскочил с кровати и, стараясь не шуметь, вышел на цыпочках в коридор. Он вообще перестал слушать Карсидара, лишь время от времени немного сосредотачивался, чтобы проверить, верно ли идёт. Карсидар на это не реагировал. Наверное, задремал.

Никто не видел, как Читрадрива крался по коридорам замка. Одни лишь портреты дядюшек и дедушек пристально рассматривали его, насилу преодолевая ночной мрак, да однажды ему пришлось быстро юркнуть в глубокую нишу, прячась от совершавшего обход часового. Но вот Читрадрива остановился перед дверью, за которой, как он знал наверняка, находится Карсидар. Наконец-то!

Читрадрива осторожно толкнул дверь, которая тут же бесшумно отворилась. На его счастье, забота князя об Люжтенском замке распространялась вплоть до дверных петель.

Карсидар спал мёртвым сном. Коптящее пламя факела, воткнутого в выдолбленное в стене отверстие, отбрасывало на его лицо неверные колеблющиеся тени, отчего казалось, что он следит за вошедшим из-под прищуренных век. Впрочем, то была лишь иллюзия, ибо Читрадрива абсолютно не слышал его мыслей. Карсидар тоже не стал раздеваться, хотя сапоги сбросил. Впрочем, и куртку он снял, и рукавный арбалет отстегнул. Эти вещи были сложены на стуле, размещённом у изголовья. Спал Карсидар на кровати, которая была гораздо больше и роскошнее той, что стояла в спальне Читрадривы, и имела вдобавок огромный балдахин. Да и комната была попросторнее, и убрана богаче. Впрочем, это понятно — колдун мастеру не ровня.

Несмотря на то, что Карсидар крепко спал, всё же стоило поостеречься. С самым прославленным мастером современности шутки плохи. На всякий случай Читрадрива встал около факела в наиболее освещённом месте и тихо позвал:

— Эй…

И тут же убедился, что молва не зря называла Карсидара лучшим из лучших. Среагировал он молниеносно — в мгновение ока проснулся, немедленно вскочил и принял боевую стойку. В его руках тут же появился обнажённый меч, причём Читрадрива не мог с уверенностью сказать, извлёк ли Карсидар оружие из-за изголовья, лежало оно рядом с ним на кровати или на полу — настолько стремительными были его движения. Да и сориентировался Карсидар мгновенно, потому что в следующую же секунду опустил меч, медленно сел на кровать и разочарованно протянул:

— А-а, это ты…

«Вот так вступленьице!» — осторожно, чтобы не проболтаться, подумал Читрадрива.

В самом деле, знал бы Карсидар о нём побольше, не говорил бы таким разочарованным тоном. Ничего, сейчас узнает! Сейчас он всё узнает…

— Да, я, — сказал Читрадрива как можно более мягко. — Ты не находишь, что пришло время откровенно поговорить кое о чём?

Одновременно он попытался тихонечко прислушаться. Карсидар мысленно выругался, обозвав его проклятым колдуном, и решил больше никогда и ни о чём не разговаривать с ним. Вслух же сказал, вытягиваясь на кровати во весь рост:

— Но ведь не среди ночи… Завтра приходи, тогда и потолкуем.

Но Читрадрива не собирался сдаваться. И в качестве первого удара послужила небрежно брошенная фраза:

— Ну уж!.. Начнём с того, что ты вообще не собираешься говорить со мной.

Читрадрива подошёл к кровати, высоко задрав голову, словно разглядывал утопающий в полутьме потолок, расписанный сценами охоты на разных животных. Краем глаза он отметил, что Карсидар слегка вздрогнул, и услышал его крепкое мысленное ругательство.

— С чего ты взял? — Карсидар попытался придать своему голосу интонацию удивления.

Читрадрива присел на краешек кровати, забросил ногу на ногу и сказал:

— Да так, показалось.

«Он что, действительно в мыслях роется?» — подумал Карсидар с испугом.

Тут Читрадрива решился на второй удар и резко произнёс на анхито:

— Хайен-эрец.

— Что-что? — переспросил Карсидар, и уж теперь его чувство не было притворным.

— Хайен-эрец. На анхито это означает «ядовитый глаз». Так называют наше искусство борьбы без оружия. Насколько я понимаю, тебя это смущает?

На самом-то деле Карсидара смущало нечто совсем другое, и Читрадрива отлично знал это, однако решил немного поиграть с ним, для чего требовалось провести отвлекающий манёвр. Пусть же Карсидар думает до поры до времени, что ошибся насчёт возможности чтения мыслей… по крайней мере его мыслей. Заодно Читрадрива решил напугать собеседника.

— Это очень древнее искусство анхем. Передавалось оно от учителя к ученику, ясное дело, только в ограниченном кругу лиц. Только самым талантливым. Подобные вещи не для общего употребления. Хочешь, покажу?

И, не дожидаясь согласия, он пристально посмотрел Карсидару прямо в глаза, мгновенно сконцентрировался и выплеснул на него волну отрицательных эмоций. Затем повторил это ещё несколько раз…

Карсидара точно парализовало. Жалкий, со вспотевшим от напряжения лбом, он лежал на кровати, скованный ледяным ужасом, и не мог не то что пальцем шевельнуть, но даже подумать о чём бы то ни было. Читрадрива отчётливо слышал тишину.

— Вот и всё. Теперь я могу сделать с тобой, что захочу, — сказал он просто и тут же поспешил успокоить Карсидара:

— Но не бойся. Во-первых, я не довёл твоё оцепенение до состояния смерти; во-вторых, я сейчас верну всё на место.

Он мысленно отпустил его и осведомился:

— Ну как, понял? Почувствовал?

— Да-а… ты боец… почище меня, — насилу выдавил из себя Карсидар, едва ворочая одеревеневшим языком.

Читрадрива осторожно порадовался, ибо хотя всё сказанное было сущей правдой, в рассказе была опущена существеннейшая деталь: до древнего искусства хайен-эрец он дошёл самостоятельно! В самом деле, кто стал бы обучать таким вещам жалкого полукровку? А ведь добился своего! И все безоговорочно признавали, что в хайен-эрец ему, Читрадриве, нет равных…

Но довольно об этом. Пока Карсидар напуган происшедшим, пока не успел собраться с силами, нужно двигаться вперёд. Кстати, о чём он думает?

«…действительно мог убить меня», — подслушал Читрадрива обрывок мысли Карсидара.

Значит, он не на шутку напуган. И то правда: как тут не испугаться, если ты совершенно неожиданно обездвижен, парализован! Ладно, теперь можно и поговорить по душам.

— Я показал тебе хайен-эрец не затем, чтобы постращать тебя. Ты не из тех, кого можно запугать. Твою волю нельзя сломить, тебя можно только убить. Но согласись: если бы я хотел убить тебя, ты давно был бы мёртв, разве нет?

Карсидар вновь вздрогнул, однако теперь сопротивление с его стороны было гораздо слабее прежнего.

— И вообще, мне это ни к чему, — продолжал Читрадрива. — Вспомни наш разговор в трактире Пема при первой встрече. Убить тебя, как же! Ведь ты пригласил меня прогуляться в Риндарию. За что же убивать?

Карсидар был явно растерян, и Читрадрива вёл дальше в том же духе:

— Ты просто забыл, зачем позвал меня с собой. А мы не враги, мы союзники. И нам нечего опасаться друг друга. Пойми, мы нужны друг другу. Тем более, что похожи мы гораздо сильнее, чем ты можешь себе представить.

Произнеся эту загадочную фразу, оставлявшую достаточный простор для фантазии, Читрадрива умолк и, отвернувшись от Карсидара, замер. А тот безуспешно пытался сообразить, что же имел в виду собеседник.

И тогда Читрадрива решил нанести главный удар. Он расслабился и, совершенно не таясь, подумал:

«Мы оба можем читать мысли людей. Не только я, но и ты. Просто я уже научился этому, а тебе обучение ещё только предстоит».

Карсидар мгновенно подскочил, сел на постели и чуть ли не заорал:

— Нет, постой! Не ровняй меня и себя! С чего бы это? Ведь не про меня Пеменхат говорит, а про тебя, что ты копаешься в его голове. И я уже готов поверить в его нелепые сны и всё такое прочее, потому что мне кажется, что ты и у меня…

Читрадрива очень медленно обернулся к нему, удивлённо задрал брови вверх и спросил:

— Что случилось, гохи? Отчего ты кричишь? При чём здесь чтение мыслей?

Карсидар сначала опешил, уловив в его словах не то издёвку, не то скрытый розыгрыш. Затем, после непродолжительного молчания, осторожно начал:

— Но послушай… Ты же… сказал насчёт чтения… да, верно: ты говорил о том, что мы оба можем читать мысли… — И докончил уже совсем неуверенно:

— Не только ты…

— Говорил?! Помилуй, Карсидар, я всего лишь подумал об этом!

На губах Читрадривы заиграла саркастическая ухмылочка, совершенно несвойственная крайне сдержанному в проявлении чувств гандзаку. А у Карсидара чуть глаза на лоб не вылезли, когда он спрашивал дрожащим голосом:

— К-как? К-как ты сказ-зал? Всего лишь под-думал?!

— Да, всего лишь подумал. Именно. — Читрадрива выдержал эффектную паузу и заключил:

— Это как раз свидетельствует о том, что ты тоже способен читать мысли. Вот так.

На величайшего мастера современности было просто жалко смотреть. Но Читрадрива поверг Карсидара в окончательное смущение, когда в ответ на его мысль: «Значит, я тоже колдун», — сказал:

— Не более, чем я.

Карсидар нервно хихикнул, забился в угол роскошной кровати и оттуда сказал то, о чём подумал:

— Кажется, я сошёл с ума.

— Нет, ты не спятил. Во всяком случае, можно попытаться объяснить всё это.

— Как например? — робко подал голос Карсидар.

— Например допустить, что ты наполовину гандзак, как и я, — невозмутимо сообщил Читрадрива.

От этого дикого, нелепого, попросту оскорбительного предположения притихший было Карсидар так и взвился:

— Глупости!!! Что за бред ты несёшь?! Я — гандзак?.. Тьфу!!! Какой из меня, к чёрту, гандзак! Я и не похож-то на гандзака ни капли…

— Я вот тоже не похож, но тем не менее моя мать была чистокровная анха, — бесцеремонно прервал его Читрадрива. — К тому же я русый, а твои волосы гораздо темнее.

— Но мои родители не были гандзаками! — не сдавался Карсидар.

— Твои родители? Брось! Мы не дети, и ты прекрасно понимаешь, что никто не может быть абсолютно уверен, что его отцом обязательно является муж его матери. Но даже эта простая истина не применима к тебе, потому что, насколько я помню, ты неоднократно повторял, что не знаешь своих родителей и не знал их никогда.

Читрадрива замолчал, и Карсидар эхом ответил:

— Не знал их никогда…

Затем собрался с духом и продолжил:

— Меня нашёл когда-то один старый мастер. Имя этого человека давно забыто, так что не стоит даже называть его. Я… и в самом деле, я ничего не помню о себе маленьком. А если начинаю припоминать, то оказывается, что в то время я уже был в обучении у этого человека. Он передал мне все свои знания и умения, сделал для меня всё, что мог…

— Как Пеменхат для Сола? — осторожно спросил Читрадрива.

— Гораздо больше. Ведь старик не учит мальчика, а меня учили. Ещё как! О боги, тошно вспоминать, как я валился на соломенную подстилку, на кучу хвороста, а то и на голую землю, и почти мгновенно засыпал от усталости, хоть в голове успевала всё же пронестись мысль: хорошо бы не проснуться назавтра!.. Но я не умер. И даже стал теперь лучшим из лучших. Так-то.

— Тем не менее, ты действительно не можешь сказать ничего определённого насчёт своих родителей, — с удовлетворением констатировал Читрадрива. — Значит, нельзя с уверенностью сказать, что хотя бы один из них не является гандзаком.

Карсидар думал долго и напряжённо (Читрадрива из какого-то необъяснимого чувства приличия перестал его слушать) и наконец вынужден был согласиться: да, пожалуй, нельзя исключить и эту возможность. При этом он немного погрустнел. Уловив изменение в настроении Карсидара, Читрадрива поспешил «порадовать» его следующим предположением:

— Ну полно тебе, не печалься. Я сказал лишь «например», но не сказал «обязательно». Возможно, ты и не гандзак. Ведь смотри: я полукровка, значит, вроде должен быть менее способен к тому, что вы называете колдовством, нежели другие гандзаки, поскольку в моих жилах течёт лишь половина крови анхем. Да, действительно, моя искра загорелась позже, чем у прочих. Однако большинство признаёт, что я как раз талантливее остальных, а никак не бесталаннее!

— Что ты хочешь этим сказать? — спросил Карсидар и, получив мысленный ответ Читрадривы, вновь принялся горячо, но безалаберно возражать:

— Да нет же! Ну и что? Подумаешь, существуют!..

— Именно, не подумаешь! Раз колдуны существуют и среди гохем, значит, и ты можешь быть одним из них, хоть и не пробуждённым к жизни, — веско возразил Читрадрива и поспешил добавить:

— Я имею в виду жизнь колдовскую, а не обычную.

— Почему же я не умею всего, что… болтают о колдунах? — задумчиво протянул Карсидар.

— Я вот тоже не умею всего, что болтают, как ты очаровательно выразился, — в тоне Читрадривы проскользнула насмешка. — Но кое-что у меня всё же получается. Чтение мыслей, например, или хайен-эрец… Да, ты верно подумал: меня тоже ничему не учили, и я дошёл до всего своим умом и своими стараниями; и тебя не учили, но ты до сих пор ничего не умеешь… То есть, я хотел сказать не умел, ведь теперь ты читаешь мои мысли, — поправли он себя с улыбкой. — Но ты упускаешь из виду одно немаловажное обстоятельство. Среди анхем я был презренным полукровкой, и мне оставалось либо сделаться лучшим из лучших и обрести таким образом уважение окружающих, либо навсегда остаться изгоем. А у тебя подобного стимула не было, ибо благодаря безвестному наставнику ты стал лучшим из лучших без всякого колдовства. Хотя…

Читрадрива улыбнулся ещё шире и сказал насмешливо:

— Хотя подумай хорошенько: если без всякого колдовства ты стал таким, как есть, то каким же могучим ты сделаешься, присоединив к имеющимся способностям дополнительные?

Карсидар представил, и Читрадрива вновь вынужден был мысленно защититься от наплыва его эмоций.

— Нет-нет, не так. В общих чертах верно, но в деталях ты, ясное дело, ошибаешься. Про колдунов болтают много вздорного, не слушай всего.

И тут естественные сомнения закрались в душу Карсидара. Почувствовав их разрушающее воздействие даже сквозь защиту, Читрадрива выложил ещё один, самый весомый с его точки зрения аргумент в пользу своего предположения:

— Да, в это трудно поверить, знаю. Когда я впервые почувствовал собственную искру, мне тоже с трудом в это верилось. Но при тебе есть одно вещественное свидетельство твоего предназначения. По твоим же собственным словам, оно было у тебя, сколько ты себя помнишь. Оно неразлучно с тобой, Карсидар! И оно говорит, что ты, возможно, колдун не только гораздо более сильный, чем я, но и посильнее всех анхем, вместе взятых.

Читрадрива резко выбросил вперёд руку и, указав на серьгу, тускло поблескивающую в пламени факела, сказал:

— Вот это свидетельство!

Карсидар вздрогнул, съёжился, обнял колени руками и заговорил, причём его голос странно вибрировал:

— Да, гандзак, ты действительно затронул самую неразрешимую загадку, над которой и я долго ломаю голову, причём ответа не нахожу до сих пор.

— В чём же загвоздка? В том ли, что серьга колдовская? Или же в том, что ты не можешь её снять? — ехидно спросил Читрадрива.

— Откуда ты знаешь, что я не могу её снять? — Карсидар снова вздрогнул, хотя, кажется, у него должна была выработаться инстинктивная защита к удивлению после всего услышанного. И ещё он подумал кое-что, против чего Читрадрива решительно возразил:

— Нет-нет, для этого как раз не нужно читать мысли. Если бы ты мог снять серьгу, ты не прятал бы её вместе с волосами, надевая шляпу с бахромой. Ты бы просто брил голову, как бреешь бороду. Но ты не можешь снять шляпу!

Карсидар протянул: «А-а-а…» — и углубился в размышления.

Читрадрива некоторое время подслушивал их со снисходительным видом, затем как бы невзначай обронил:

— А ты лучше постарайся убедить себя в том, что вообще можешь думать о серьге, не боясь болей в мозгу.

— Как?! Ты и об этом знаешь?! — Карсидар поднял на Читрадриву недоверчивый взгляд.

— Как же, как же, — поддакнул тот. — Ведь на княжеском пиру у тебя жутко разболелась голова. А теперь я немножечко помог тебе. Хочешь, научу? Полагаю, уже ради этого не стоит выгонять проклятого колдуна-гандзака из маленького отряда, направляющегося в Риндарию.

Карсидар лишь досадливо поморщился (он уже и думать забыл о своих недавних намерениях, на которые намекнул Читрадрива) и сказал:

— Какое тут выгонять! Колдун к колдуну… Пойдёшь в Ральярг со всеми. То была глупость, слабость, страх. Выбрось их из головы.

— Ладно, забыл, — согласился Читрадрива как можно более равнодушно. — А что насчёт обучения?

— Прежде объясни, какой тебе от этого прок? — попросил Карсидар.

— Ну-у-у… Я же говорю, что колдуны-анхем на самом деле умеют далеко не всё, что приписывает им молва. И знают далеко не всё, на что способны, в этом я убедился, прожив свои тридцать восемь с лишним лет. Например, анхем предпочитают оставаться кучкой никчемных, презираемых и обижаемых затворников, заключённых в границы гандзерий или рассеянных по небольшим поселениям. И подумать только, они несомненно обладают при этом необычайными способностями! Это противоречит здравому смыслу, и я…

Тут Читрадрива замолчал, подумал немного и продолжил:

— Впрочем, мои намерения к делу не относятся, я ведь должен объяснить тебе кое-что иное. Понимаешь, твоя серьга… В общем, я никогда не видел такой ни у кого. И не слышал, чтобы про подобную вещицу рассказывали. А поскольку я привык доходить до всего собственным умом, то должен был разобраться и с твоей серьгой.

— Ну, и какие у тебя соображения?

Читрадрива пожал плечами.

— Главным образом, пока одни вопросы. В самом деле, для чего тебе эта серьга? То есть, для чего её тебе прицепили? Готов побиться об заклад, что сделал это не твой учитель. Ведь обладай он подобным могуществом, то не стал бы мастером, а прослыл великим колдуном среди гохем. Однако этого не случилось, значит…

Тут голос Читрадривы понизился до шёпота:

— Значит, серьгу прицепили до него. Кто? Может, твои настоящие родители. Может, колдун, который украл тебя у них и от которого ты сбежал, потерял память, после чего тебя и подобрал мастер-воспитатель. Но всего этого я не знаю. Вот почему хочу разобраться. А разобравшись и поняв, что к чему, смогу усовершенствовать собственное искусство. Вот мой интерес в твоём деле.

— Вот, значит, как… — Карсидар удивлённо тряхнул головой, хмыкнул. — А ты хоть что-нибудь понял?

— Слабо, — откровенно сознался Читрадрива. — Всё это слишком незнакомо и загадочно. Но сразу могу сказать, что серьга тебя охраняет.

— Что-о?! — В такое даже не верилось. — Уж не намекаешь ли ты, что я стал лучшим из лучших лишь благодаря…

— Лучшим из лучших ты стал благодаря своим способностям, а не из-за серьги. В противном случае, если бы тебе отхватили мечом ухо, ты сразу растерял бы все свои таланты. Тот, кто цеплял серьгу, не мог быть так глуп, чтобы не понимать этого. Я говорю об ином: может быть, серьга защищает других от тебя? Скажем, до поры до времени (например, пока рядом не появится некий колдун-гандзак!) сдерживает твои способности. Ты лишь представь, что можешь начать вытворять при твоих-то скрытых талантах, обретя неожиданно силу!

— То есть, серьга — это вроде шор на глазах запряжённой в карету лошади?

— Вроде того. Но опять же, это моё предположение. А вот другое: серьга — нечто вроде таинственного амулета, которым ты научишься пользоваться со временем… опять же, после появления некоего колдуна-гандзака.

— И тогда?..

Читрадрива лишь неопределённо развёл руками.

— Тогда посмотрим. Интересно, что в пользу этого моего предположения свидетельствуют твои головные боли. Сам посуди. В серьге заключена определённая сила — например, как в моей искре…

— Что-что? Не понимаю!.. — перебил Читрадриву Карсидар, но тот не дал пояснений, спеша выложить собственную мысль, уже ускользавшую от него:

— Я и сам хорошенько не понимаю, поэтому не мешай. Искра — это… ну, в общем, то, что позволяет, как говорят гохем, колдовать. Понял? Это не объяснять надо, а чувствовать. Ладно. Так вот, серьга обладает силой искры, а ты пытаешься дотронуться до неё. Что будет, если дотронуться до огня?

— Обожжёшь руку.

— Верно! — подхватил Читрадрива. — А пытаясь думать о серьге, о том, для чего она и прочее, ты не обжигаешься, но у тебя моментально начинает болеть голова. Хотя…

Он с сомнением посмотрел на Карсидара.

— Хотя, с другой стороны, именно через серьгу я могу посылать тебе мысли и читать твои. И ты тоже можешь делать это.

— Вот как? — Карсидар выглядел крайне смущённым.

— И не иначе, — твёрдо ответил Читрадрива. — Заметь, с Шиманом, с самым талантливым моим учеником, я могу общаться мысленно лишь на небольшом расстоянии и при условии, что он думает обо мне. Иначе ничего не получается. С тобой же всё совершенно иначе. Я долго пытался… как бы это выразиться… штурмовать твою серьгу, что ли? Помнишь, как солдаты Торренкуля хотели взять трактир Пеменхата? Вроде того. Однако твоя серьга, представь, сопротивлялась! Отскакивала как шарик, ударившийся об стену… Впрочем, ты снова ничего не поймёшь. Ладно.

Читрадрива махнул рукой и проверил, слушает ли его Карсидар. Тот застыл на кровати, впившись взглядом в собеседника, и он продолжил:

— Но во время стычки с разбойниками произошло нечто странное. Понимаешь, я много думал о твоей серьге, очень много. И вот она как бы засела искоркой у меня в голове. Это немного похоже на мою искру, но лишь совсем немного… Впрочем, неважно. Так вот, я с мальчишкой перенёсся с поля боя подальше в безопасное место и, поскольку мысль об это странной штучке уже начинала сводить меня с ума, вновь начал думать о ней же. И тут я вдруг ощутил, что у вас там случилась беда. Теперь-то я знаю, что под угрозой оказалась жизнь старого Пеменхата. Но тогда у меня в голове будто что-то лопнуло, на меня навалилось что-то такое огромное, жуткое, меня ударило, причём совершенно неожиданно… и я как бы потерял силу, расслабился. Понимаешь?.. Гм. Вижу, что нет. Ну да ладно! В этот момент я услышал, что ты решаешь, стрелять тебе или нет. Ты мог успеть, а мог и не успеть, и только напрасно потратил бы стрелу. И ещё ты продолжал думать: «Куда запропастился этот проклятый гандзак?!»

— Да не мог я думать всё это разом! — воскликнул Карсидар. Он был в высшей степени возбуждён рассказом Читрадривы и просто не вытерпел. — Это же столько мыслей…

— Мог, — заверил его Читрадрива. — Обычно человек, если только он не полный кретин, думает сразу о многих вещах. Правда, в каждый момент преобладает лишь одна мысль, от силы две, но при определённой сноровке можно отслеживать и остальные. Это искусство я называю примерно как разложение мыслей. Опять же, удобнее почувствовать, чем рассказать. Если согласишься, научу. Но, чтобы дальше не донимать тебя подробностями, скажу, что я подумал: «Стреляй быстро!!!». Как все теперь знают, ты действительно выстрелил. И спас Пеменхату жизнь.

— М-да-а-а… — задумчиво протянул Карсидар — В голове не укладывается.

— Так вот, я понял, что во время драки с разбойниками ты, во-первых, думал обо мне, а я — о тебе, во-вторых, у тебя был взрыв чувств, который подавил, расслабил меня, и в-третьих, у меня перед глазами блестела искорка серьги в твоём ухе. Всё вместе говорит, что через этот голубой шарик в ухе можно подобраться к твоим мыслям.

— Совсем как у старины Пема, — невесело пошутил Карсидар. — Копаться в голове.

— Ну, не всё так плохо. Через неё ты тоже можешь читать чужие мысли. Кстати, я проверил это. А также убедился в том, что работать с твоей серьгой я могу только расслабившись, полностью подчинившись ей. Значит, она специально защищена от попыток управлять ею… по крайней мере, со стороны. Понял, к чему я веду?

— Я понял другое, — сказал Карсидар, неожиданно оживившись. — Если через серьгу можно копаться в моей голове, как выражается старина Пем, нельзя ли… посмотреть, откуда я и кто мои родители?

Читрадрива закусил губу и промолвил в нерешительности:

— Ну… не знаю… Это крайне опасно — забираться так глубоко в мысли человека. Про такое только в сказках говорят. А в действительности можно здорово обжечься. Но… Конечно, если быть осторожным, да ещё если твоя серьга мне поможет…

— Так попробуй! Рискни… осторожно, — предложил Карсидар. — Помоги мне разобраться в моём прошлом. Это загадка, над которой я долго ломал себе голову, но так ничего путного и не придумал.

А почему бы и нет, решил Читрадрива, пусть это будет ещё одна проверка правильности его предположения. И он согласился, только строго предупредил:

— Ложись на кровать и лежи смирно. Ты ещё не умеешь, но — постарайся, если хочешь узнать что-нибудь о своём происхождении.

Карсидар последовал этому совету и замер на ложе. Читрадрива сел рядом, зажмурился, расслабился. Перед его внутренним взором вспыхнула голубая искорка…

Сначала то были картинки из совсем недавнего прошлого, почти из настоящего: пир у князя Люжтенского, путешествие на баржах по реке, потасовка с разбойниками… Потом была переправа в Слюже…

— Стоп, ты что, боишься воды? — быстро спросил Читрадрива, прервав мысленное путешествие. — Ведь ты прекрасно плаваешь.

— Не знаю, что происходит со мной, — слабым голосом откликнулся Карсидар. — Я действительно хорошо плаваю, но при виде глубокого озера или быстрой речки меня всегда охватывает непонятный трепет, подчас даже страх. И честно сказать, я здорово расстроился, когда князь рассказал на пиру про мальчика из Ральярга. Я отлично понимаю бедняжку…

— Знаю, что ты расстроился. И мне мальчонку жаль. Но продолжим.

Далее последовал пожар в трактире, разговор с Читрадривой, попытка склонить на свою сторону Пеменхата. Потом замелькали вовсе незнакомые Читрадриве картинки из жизни мастеров, вечные скитания, опасности… Постепенно он спускался вглубь…

И тут в воспоминаниях начались пропуски. Уже исполненное трудностей обучения у другого мастера детство было похоже на крупноячеистое решето…

А дальше шла настоящая пропасть! Зияющий чёрный провал без единой мысли… Лёд, холод, бесконечная глубина, которая засасывала…

Читрадрива уже хотел было прервать занятие, которое грозило перерасти в нечто пугающе нехорошее… Как вдруг увидел до боли знакомую картинку! Неведомая сила потянула беспомощного ребёнка в каменную воронку, перешедшую в длинный-предлинный коридор и неодолимо повлекла вперёд. Правда, в отличие от Читрадривы, быстро несущийся по коридору ребёнок очень боялся удариться о каменные стены, которые постепенно затягивались фиолетовой дымкой, дышали, колебались… Наконец всё поглотила мгла…

— А знаешь, ты, пожалуй, всё же гандзак, — задумчиво сказал Читрадрива, когда Карсидар пришёл в себя.

— Почему это?

Голос Карсидара был слаб, да и выглядел он неважно. Видно, устал. Понятное дело: столько на него обрушилось!

Читрадрива рассказал ему легенду о драконе с такими подробностями, которые могла изобрести лишь изощрённая фантазия народа его матери и докончил:

— Эту сказку придумали анхем. И я видел в твоей голове кое-что как две капли воды похожее на мои собственные фантазии. Скажешь после этого, что ты не гандзак?

Но Карсидар был слишком измучен, чтобы даже слегка рассердиться.

— Завтра поговорим, — сказал он, отворачиваясь к стене.

Читрадрива немного послушал его затухающие мысли, затем крадучись вышел из комнаты и тихо затворил за собой дверь. Что бы ни сказал назавтра Карсидар относительно его последнего предположения, чем бы ни оказалась серьга в его ухе и каким могучим колдуном он бы ни был, пока ясно одно: они пойдут в Риндарию все вместе, ибо теперь Карсидар в самом деле сказал то, что думал, а не пытался отвязаться от надоевшего попутчика.



Глава VIII

ТОЛСТЫЙ БОР

— Ну, вот и приехали, — проводник обернулся к ним, ткнул пальцем себе за спину и добавил:

— Вот он, Толстый Бор ваш.

— Пожалуй, я назвал бы это место Террасами, Лозой или ещё как, только не Бором, — ответил Карсидар, пристально оглядывая простиравшуюся до самого горизонта цепь холмов, на крутых склонах которых тут и там были разбиты виноградники.

— Так свели ж его, бор этот самый, одно название и осталось, — ухмыльнулся проводник. — Только давно это было, ещё в незапамятные времена.

— А это? — спросил Читрадрива, имея в виду довольно густой лес, из которого они только что выехали.

— Это? — проводник звонко рассмеялся. — Это жалкие остатки. А вот в том бору деревья были — ого-го! В три, в четыре обхвата — так, мелкота. У его светлости в садике, который в замке, стол видели? Вот то-то же!

Больше всех времени в том садике провёл Пеменхат, но и Карсидар однажды заглянул туда из любопытства. Тогда его светлость и бывший трактирщик как раз сидели за упомянутым столом, потягивали охлаждённое молодое вино с пряностями, закусывали пирогом с олениной и мило беседовали. Пеменхат делился с Люжтеном рецептами блюд северной кухни, а князь расписывал красоты зари, наблюдаемой в горах. Два старика, богатый знатный вельможа и бесприютный скиталец… А если бы судьба свела их на большой дороге, как бы они относились друг к другу тогда?

Впрочем, смущённый этой дерзкой мыслью, Карсидар оставил князя и его гостя наслаждаться беседой и немедленно покинул садик. Но стол, конечно же, заметил. Стол просто нельзя было не заметить. И он действительно внушал уважение, ибо был вырезан из цельного ствола дерева, а разместиться за ним могли человек восемь, никак не меньше. Да и князь как раз говорил что-то про гигантский окаменевший пень, который давным-давно нашли в предгорьях, а Пеменхат согласно кивал…

Пеменхат. Гм…

Вчера Карсидар совершил явную глупость, в которой до сих пор раскаивался. Хорошо ещё, что от природы сдержанный Читрадрива не слишком сильно ругал его, не то было бы совсем невмоготу.

За время, проведенное в замке, они с Читрадривой здорово сблизились. Сначала Карсидар намеревался выгнать гандзака из их маленького отряда, однако в ночь после пира, который князь закатил по случаю успешного возвращения каравана, между ними состоялся весьма необычный разговор, в результате которого Карсидар сменил первоначальное намерение на прямо противоположное. Читрадрива высказал много занятных предположений, которые стоило проверить, а кроме того, продемонстрировал Карсидару интересное боевое искусство своего народа. И даже приоткрыл некую загадочную страничку из его прошлого… Правда, быть может, слишком загадочную, чтобы иметь разумное объяснение.

Но любопытство Карсидара было возбуждено. Он никогда не думал, что встретит на своём жизненном пути человека такого склада как Читрадрива. Карсидару очень хотелось назвать его учёным философом. И он назвал бы, если бы человек этот не происходил из проклятого людьми и богами народа, не умел колдовать, не был коротко знаком по крайней мере с двумя мастерами (с ним и с покойным Ромгурфом) и не шатался по белу свету без определённых занятий. Да, Читрадрива был достоин звания философа как никто другой! Карсидар чувствовал, что гандзак ещё не всё сказал ему, далеко не всё; он явно скрывает от него что-то крайне важное. Однако предпочитал помалкивать — уж очень хотелось Карсидару познать тайну хайен-эрец и укрепить способность к чтению мыслей, заложенную в нём, по предположению Читрадривы, сызмальства. Да и разобраться с серьгой, со своим прошлым и с другими таинственными вещами.

Пока они гостили в замке, свободного времени было хоть отбавляй. Пеменхат очень полюбился князю Люжтенскому, и, насколько позволяло ответственное положение правителя, они проводили время вдвоём, в садике для размышлений. Сол стал настоящим кумиром местной ребятни и таскался с мальчишками по окрестностям замка с утра до вечера. Таким образом, Карсидар и Читрадрива могли беспрепятственно заниматься своими тайными делами, не рискуя быть застигнутыми врасплох.

Нельзя сказать, что обучение двигалось без сучка и задоринки. Наибольший прогресс был достигнут в чтении мыслей самого Читрадривы, мысли других людей он не различал, хотя эмоции распознавать научился безошибочно. Поскольку Читрадрива ещё не отказался от нелепейшего предположения насчёт того, что Карсидар наполовину гандзак, то пробовал обучить его своему языку. Однако дальше запоминания отдельных слов Карсидар не продвинулся. А некоторые выражения на анхито, как ни странно, вызывали приступы жуткой головной боли и, по словам Читрадривы, бешеное сопротивление серьги! С хайен-эрец дело обстояло из рук вон плохо, с незаметными перемещениями тоже. И хотя Читрадрива неустанно хвалил его, хотя всё время повторял, что ему не было так легко даже с Шиманом, Карсидар замечал, что он всё чаще недовольно морщит лоб. А к концу их пребывания в замке Читрадрива прямо заявил, что серьга является своеобразным хранителем Карсидара от всех и всех от Карсидара.

Он даже предпринял совершенно варварскую попытку устранить это препятствие, то есть решил попросту снять серьгу. Ой, что тогда было! Из предосторожности Читрадрива усыпил его силой мягкой разновидности хайен-эрец, но Карсидар проснулся. Ещё как проснулся! Он и прежде испытывал боль от этой проклятой штуки, несколько раз даже сознание терял. А тут он так вопил!.. И лишился чувств аж на полчаса. Хорошо ещё, что они додумались предварительно убраться в самую чащу глухого леса, лежащего неподалёку от замка. Так что своими воплями Карсидар только ворон распугал… Хотя за ужином князь вскользь заметил, что, несмотря на дневной час, из леса доносились вопли призрака по имени Закопанный, и это довольно странно. После чего не преминул рассказать очередную местную байку.

Итак, дальнейшие попытки избавиться от серьги пришлось прекратить. По крайней мере до тех пор, пока Читрадрива не измыслит что-нибудь более оригинальное.

Однако главным итогом совместной деятельности Карсидара и Читрадривы, пусть не всегда удачной, стало их заметное сближение. И стоило им выбраться из княжеского замка и направиться в Толстый Бор, как Карсидар допустил ошибку. Он повёл себя как последний идиот, когда решил открыть остальным все достоинства Читрадривы, вмиг позабыв, что всего несколько дней назад сам шарахался от него, как от огня. Настоящая глупость, что и говорить!

Но тогда Карсидар так не думал. Он просто чуть-чуть отстал от отряда, поманил Пеменхата и принялся на все лады расхваливать Читрадриву. При этом, естественно, не говорил ничего конкретного, поскольку не знал, как старик отнесётся к обнаружившимся у него самого способностям, а как обойти в разговоре этот момент, не представлял. Почтенный Пеменхат слушал его вполуха, а потом взорвался потоками брани столь же неожиданно, как его трактир в день осады.

Тут в беседу, принявшую вдруг резкий оборот, мысленно вмешался Читрадрива. После ночного объяснения в замке он предпочитал без особой необходимости не подслушивать мысли Карсидара, но старик уж очень шумел, и Читрадрива решил разобраться, в чём дело. Карсидар получил короткий безапелляционный приказ:

«Немедленно замолчи!»

И надо было бы подчиниться, да только, закончив орать, Пеменхат потребовал:

«Ну-ка объясни, любезнейший, почему это ты защищаешь колдуна?!»

Не мог же Карсидар оставить этот замаскированный вызов без ответа, если сам начал разговор!

А что, собственно, было отвечать? Что он оказался таким же колдуном, как Читрадрива? Что не по злому умыслу, а по незнанию втравил старика и мальчишку невесть во что?.. И Карсидар не нашёл иного выхода, кроме как рассказать Пеменхату, что спасти его выстрелом из арбалета помог колдун-гандзак.

Бедный старина Пем! От неожиданности он потянул уздечку, от чего мул взбрыкнул и едва не сбросил седока. Потом усмирил животное и целый час ехал молча, пресекая на корню любые попытки Карсидара заговорить. А хорошенько обмозговав услышанное, вдруг побледнел, посмотрел на спутника широко раскрытыми глазами и прошептал:

«Слушай, мастер… Ты что… тоже читаешь чужие мысли?.. Ты тоже умеешь колдовать?..»

Читрадрива мысленно выругался:

«Дурак! Видишь, он догадался раньше времени».

Пеменхат же крикнул на мула, догнал остальных, схватил за узду низкорослую лошадку, на которой ехал Сол (подарок князя, которому мальчишка был несказанно рад, ибо после колдовства Читрадривы сидеть в его седле напрочь отказывался), погнал животных быстрым аллюром и не замедлял темпа, пока не удалился от обоих колдунов на расстояние выстрела из лука. Проводник немало подивился такому странному поведению и попросил объяснить, в чём дело, но Карсидар и Читрадрива предпочли отмолчаться.

А старина Пем времени даром не терял и попробовал настроить Сола против Читрадривы и Карсидара. Мальчик боялся гандзака после известных событий, однако, не узнав от Пеменхата ничего нового, ещё больше бояться не стал. А вот про Карсидара старик зря заговорил! Сол был в жутком восторге от мастера ещё со времени их первой встречи в трактире, когда тот полночи рассказывал ему о своих похождениях. И теперь, услышав из уст Пеменхата, что Карсидар тоже колдун, мальчик просто отказался верить этой вздорной лжи. В знак протеста он развернул лошадку и, не обращая ни малейшего внимания на предостерегающие окрики бывшего хозяина, занял место справа от Карсидара. Он продолжал ехать рядом с ним до самой темноты, время от времени презрительно поглядывая на Пеменхата, который по-прежнему держался подальше от них.

Вечером старик попытался объясниться с Карсидаром и осторожно намекнул, что его присутствие в отряде становится, мягко говоря, необязательным. Карсидар понимал, что так оно и есть, что после допущенной им ошибки Пеменхат будет постоянно надоедать нарочито угрюмым видом или наоборот — колкими замечаниями, что он не оставит попыток настроить Сола против «колдовской парочки» и в конце концов может добиться своего. Но вопреки всем этим доводам, продиктованным здравым смыслом, он властным жестом заставил Пеменхата замолчать и сказал коротко:

«Слушай, почтенный, ты согласился идти со мной в Ральярг. Так неужели ты нарушишь слово теперь, когда мы почти у цели?»

И с величественным видом уселся у костра, пытаясь понять, научился ли он подобной краткости у Читрадривы или гандзак в этот момент мысленно помогал ему.

Так и не удалось Карсидару сплотить отряд. Просто прежде отщепенцем был Читрадрива, теперь же им добровольно сделался Пеменхат. Впрочем, до Ральярга было рукой подать, и это самое главное. Он уже где-то тут, в горах за цепью холмов. К чему тогда беречь единство? Возможно, и вправду стоит отпустить старину Пема… хотя бы на самой границе загадочной страны… Ну, да ладно, с этим ещё успеется.

Карсидар поправил шляпу, разгладил свисавшую до самых плеч бахрому (князь Люжтенский обещал им своё покровительство, но Карсидар на всякий случай вновь начал соблюдать осторожность, едва они покинули замок) и спросил проводника, изо всех сил стараясь казаться равнодушным:

— Где же дом бывшего оруженосца его светлости, который… как, кстати, его зовут?

— Векольдом кличут, — ответил парень и, привстав на стременах, махнул рукой по направлению к холмам. — Там он живёт. Сейчас через реку переедем, и всё.

— Векольд, говоришь? Странное имя.

Имя действительно было непривычно уху северянина и будило множество необычных ассоциаций. Карсидару немедленно захотелось разобраться в них. Наморщив лоб, он принялся размышлять… Но ему помешал проводник, возразивший:

— Это отчего же странное? Это тебя странно назвали, да и вообще всех вас — Карсидар, Пеменхат, Дрив, Сол… А Векольд? Гм, имя как имя.

И повернув лошадь, поехал вдоль берега быстрой речушки.

…Нет, показалось. Глупости.

Карсидар тронул поводья, направляя Ристо вслед за проводником. Мимо протрусил на муле Пеменхат. По-прежнему держась несколько впереди, он свернул не в ту сторону, когда отряд выехал из леса, и теперь спешил занять место в авангарде. Карсидар только хотел выкрикнуть ему в спину какую-то колкость, когда почувствовал немой вопрос:

«Что с тобой сегодня, рэха?»

Так его называл после памятного ночного разговора Читрадрива. Да и кто ещё мог обращаться к нему мысленно?

«В чём дело?» — отозвался Карсидар не очень охотно. Но не потому, что Читрадрива называл его приятелем, к этому он успел привыкнуть. Просто в ускользнувшем ощущении было что-то смутно знакомое, будоражившее какие-то неясные воспоминания…

«Ты с утра сам не свой. И вообще, не с утра, а…»

«Эй, реха, — едко подумал Карсидар. — Ведь ты обещал не подслушивать мои мысли. Мне кажется, это было крайне любезно с твоей стороны. Так почему же сейчас ты не сдержался? Зачем подслушиваешь?»

«Ничего подобного. Я и не думал об этом».

«Так в чём дело?»

«Ты боишься».

«Я?! Боюсь?!»

«Именно».

Карсидара возмутила сама возможность такого допущения. Как, непобедимый, знаменитейший из ныне живущих мастеров, вдобавок начавший смутно чувствовать собственную необычность, которую надеялся раскрыть, — и вдруг трусит?!

«А разве нет?» — спокойно спросил Читрадрива.

Карсидар едва не ответил ему вслух, как вдруг замер с раскрытым ртом, так и не вымолвив слов, готовых сорваться с кончика языка.

О боги, это в самом деле правда! Величайший мастер боится!

Причём невесть чего — каких-то смутных теней, глупейших россказней престарелого князя, невнятных сплетен…

Минутку, но ведь вернувшийся живым из проклятого Ральярга мальчик действительно существовал! И сейчас они направляются к людям, непосредственно знавшим его. Да и прежде Карсидар свято верил в справедливость легенды. И старого Пеменхата лично убеждал в трактире. Что же с ним случилось, в самом деле?..

«Не знаю, реха. Но случилось, точно. Я это прекрасно чувствую. Даже настолько прекрасно, что твой страх подавляет меня, как и тебя».

«Правда?»

«Да. Поэтому прошу, не бойся. Твоя проклятая серьга опять берёт надо мной власть, и я…»

«Вот и говорят тебе: не подслушивай».

«Да я бы с радостью, но не могу. Помнишь стычку? Тогда я тоже не владел собой».

«И я бессилен, пойми!!!» — мысленно заорал Карсидар.

«Нет, рэха. Ты просто не можешь быть бессильным перед амулетом, раз он твой. Ты должен что-то с ним сделать!»

«Но я не могу…»

«Тогда кто, по-твоему?»

«Не знаю!» — зло огрызнулся Карсидар.

Читрадрива охнул у него за спиной и согнулся пополам, едва не упав с седла. Все обернулись и с тревогой посмотрели на гандзака.

— Ничего, ничего, всё в порядке, — мягко сказал Читрадрива и мысленно добавил в адрес Карсидара: «Видишь, что творится? Сегодня с тобой точно не всё в порядке. Сдерживайся, если не хочешь, чтобы мне стало хуже вслед за тобой».

— Эй, Дрив, соберись. Сейчас мы будем переправляться, — вслух распорядился Карсидар и незаметно подмигнул Читрадриве: мол, прости, ничего не могу с собой поделать… но всё же попробую, хотя за успех не отвечаю.

— Это тот самый мост, что ли? — крикнул Пеменхат, который уже был на берегу реки. — Тот, с которого упал мальчик?

Проводник кивнул:

— Тот самый, тот самый. Какой же ещё, когда кругом больше мостов не видать!

Старик не ответил, едва заметным движением руки погнал мула вскачь и, лихо промчавшись по деревянному настилу, мигом очутился на другом берегу. Там он бегло оглянулся на остальных, приосанился и затрусил к холмам по неширокой дорожке. Ехал Пеменхат молча, словно позабыв бесконечную голосянку, благодаря которой успел сделаться в некотором роде знаменитым.

Кажется, старик действительно думал вскоре покинуть их маленький отряд. Пожалуй, доведёт до предгорий, и всё. Или даже раньше…

Нет, теперь не время предаваться грустным размышлениям. Вон проводник уже на мосту, надо следовать за ним.

Карсидар похлопал Ристо по шее, точно ободряя. Вновь зазвучала мысль Читрадривы:

«Боишься, ай, боишься!..»

Карсидар досадливо поморщился. Конь издал своё обычное лёгкое: «Хррри!..» — и ступил на настил.

…Едва подковы Ристо забарабанили по дереву, как в его бока ударили каблуки сапог Карсидара. Хорошо ещё, что он не носил шпоры. Хотя эффект и без того впечатлял. Конь взвился на дыбы, бешено замолотил в воздухе передними ногами и пронзительно заржал. Любой другой седок не удержался бы при этом в седле, но Карсидар вцепился в уздечку и в конскую гриву обеими руками, обнял животное ногами и точно прилепился к нему. Ристо всё гарцевал на задних ногах, ржал, будто умоляя о пощаде, а Карсидар нелепо болтался у него на спине обременительной ношей, как неумело привязанный мешок. Расползавшаяся от серьги по всему телу адская боль парализовала его…

Очнулся Карсидар на другом берегу речки. Голова просто раскалывалась от боли. Все столпились вокруг него, даже Пеменхат вернулся и стоял немного поодаль, наблюдая за распростёртым на траве «мастером-колдуном» со странной смесью лёгкого суеверного страха, неприязни и жалости. Остальные просто жалели его, а Читрадрива, кроме того, пытался разобраться в случившемся. Вообще, несмотря на раздирающую головную боль, Карсидар очень остро чувствовал эмоции окружающих. И свои собственные… Стоп!

— Там, на мостике… доска гнилая. Подломилась… — с усилием выдавил он из себя, но, уловив изумление Читрадривы, переспросил:

— Или не подломилась?

— Какая доска? — удивился Сол, который очень испугался за Карсидара. — Мост цел-целёхонек, всё в порядке, все переехали. Мы бросились за тобой, когда Ристо взбесился…

— Ристо?! Где? — Карсидар приподнялся на локте и увидел коня, который смотрел на хозяина, словно понимал, что с ним произошло несчастье и хотел чем-нибудь помочь.

— Успокойся, ялхэд… — начал Читрадрива, как вдруг Карсидар с какой-то болезненной интонацией вскрикнул:

— Мальчик!

— Да, мальчик, ты верно запомнил слово…

— Нет! — перебил его Карсидар, хотя тут же почувствовал, что Читрадрива и сам понял свою ошибку.

Действительно, гандзак хмыкнул и медленно произнёс:

— Ты имеешь в виду другого мальчика, верно? Того, который спустился сюда с гор. Из Риндарии.

— Он бежал по этому мосту на другой берег, туда, где лес. Он хотел спрятаться от дикарей… — простонал Карсидар и замолчал, потому что боль начала потихоньку сверлить виски.

Ристо дёрнул ушами и недовольно фыркнул.

«Прекрати немедленно! — мысленно взмолился Читрадрива. — Расслабься, не то моя голова лопнет от боли, как и твоя».

А вслух произнёс:

— Знаешь, Карсидар, я бы никогда не подумал, что рассказ о чужом несчастье может произвести на тебя столь сильное впечатление. — И обратился к проводнику:

— Это действительно тот самый мост?

— Наверняка тот самый, — парень пожал плечами. — Другого вроде бы нет… А, впрочем, как знать? Ведь дело-то как давно было! Я ж и не родился ещё, когда тут был мальчик, про которого все болтают. Значится, видеть его я не мог, и не могу точно сказать, с какого моста он в воду сверзился. Так вот.

Карсидар вздохнул. От проводника ничего путного не добьёшься. Дорогу он знает, и то ладно.

«Верно, рэха. Поэтому садись на коня, и поедем в Толстый Бор».

По-прежнему напряжённо прислушиваясь не только к мысленным посланиям Читрадривы, но и к малейшим обострениям боли, которая подло угнездилась где-то в темени, Карсидар осторожно встал и поплёлся к Ристо. Пеменхат уже вскочил на своего мула и, не дожидаясь ничьих указаний, поскакал по дорожке, ведущей к холмам.

— В путь, — коротко сказал Карсидар, с трудом попав ногой в стремя. — Нечего задерживаться.

— Правильно, как раз к обеду поспеем, — поддакнул проводник, очень надеявшийся, что его сытно накормят на хуторе.

«Слышал бы тебя Пеменхат, пройдоха ты этакий», — беззлобно подумал Карсидар, направляя коня вслед за ним. Он очень хотел отвлечься от чего-то неведомого, страшного, время от времени начинавшего шевелиться в мозгу…

А отвлечься и расслабиться никак не удавалось. Серёжка в ухе точно взбесилась. Острых приступов больше не было, однако боль всё не унималась, постоянно давала о себе знать, то отпуская его из своих цепких объятий, то совершенно неожиданно наваливаясь вновь, стоило ему посмотреть куда-то в сторону. Даже брошенного вскользь на какой-нибудь замшелый валун взгляда было достаточно, чтобы услышать недовольный мысленный окрик Читрадривы: «Рэха, перестань!» В конце концов гандзак изобрёл довольно оригинальный способ защиты, а именно внутренне напрягся. Карсидару от этого сделалось только хуже, зато Читрадрива, по-видимому, чувствовал себя неплохо.

Через полчаса они были в Толстом Бору. Для посёлка, состоявшего из десятка домишек с хозяйственными пристройками, название и в самом деле было чересчур громким. Проводник подъехал к двухэтажному дому, возвышавшемуся над прочими, как гриб над кочкой, постучал в окно и спросил выбежавшую служанку, где её хозяин. Выяснилось, что Векольд вместе с женой, приёмным сыном и всеми работниками с утра отправился на виноградники. Впрочем, чего ещё было ожидать…

— Ну, так беги скажи ему, что сюда пожаловали гости его светлости князя. Живо! — Проводник сделал повелительный жест рукой, но тут же спохватился и добавил:

— Да пусть нас накормят как следует.

Тут из дома вышла служанка постарше. В её присутствии первая бежать к хозяину отказалась, потому что на виноградники всё равно скоро обед везти, тогда, мол, и передать можно, чего зря мотаться. Проводник принялся спорить с ней, изображая важную персону.

А Карсидара всё это не интересовало. Проклятье, ему сделалось по-настоящему плохо! Он даже был вынужден сойти с коня, приблизиться к стене дома и опуститься прямо на землю, прищурившись и прикрыв глаза рукой, потому что южное солнце светило так ярко, ослепительно ярко, нестерпимо ярко…

— Эй, деревенщина, пошевеливайся! — прикрикнул на молодую служанку проводник. — Видишь, человеку плохо? А это, между прочим, гость сиятельного князя. Узнает твой хозяин, как ты обошлась с такой важной особой, — ох и влетит тебе! Да и его светлость будут недовольны.

Это подействовало. Правда, служанка не побежала на виноградник, как того требовал явно зарвавшийся проводник. Зато обе женщины подскочили к Карсидару, подхватили его под руки, подняли и попробовали провести в дом.

— Не надо, я сам, — запротестовал Карсидар, отпихнул служанок и, пошатываясь на подгибающихся от слабости ногах, поплёлся по тёмному коридору.

— Направо комната, — робко сказала старшая из женщин, которой было жалко вконец измученного головной болью Карсидара.

— Знаю, — ответил он невпопад, привычным движением обогнул сундук со всякой рухлядью, который стоял здесь, казалось, испокон веков, и ввалился в комнатку, помимо прочего служившую для приёма уставших с дороги путников.

Сзади раздался грохот и сдержанное проклятие на анхито — это шедший следом Читрадрива налетел впотьмах на сундук. Но подобные мелочи Карсидара не интересовали. Забыться, забыться!.. Он повалился на кровать, сжал нестерпимо ноющую голову обеими руками и, уже низвергаясь в ледяную бездну бредового кошмара, услышал испуганный возглас служанки:

— Ой, ты всё же наскочил на этот окаянный сундук! Никак не переставим. Это кто у нас впервые, обязательно налетает.

Что ответил Читрадрива, Карсидар не слышал…

«…Эй, рэха, тебе не кажется это странным?»

«Что? Что странное? Что вообще со мной происходит?»

Карсидар не понимал, где очутился. Кругом вились, переплетались, вспыхивали и гасли не то гибкие снопы мерцающего живого света, не то столбы танцующих ледышек. Призрачно-лёгкая субстанция сильно холодила, но в то же время бодряще покалывала кожу.

«Странно всё, что происходит с тобой. У меня есть кое-какие догадки на твой счёт. Надо сказать, весьма занятные».

«Какие же?»

«Увы, пока сказать не могу. Рано ещё. Но если я прав, то-о-о-о…» — странно затянув последний звук, Читрадрива умолк.

«Эй, что такое?» — заволновался, запаниковал Карсидар. Ведь если им угрожает опасность, а Читрадрива знает и молчит… Тогда горе ему!

«Нет, не то, что ты подумал. Совсем не то. Просто… любопытно. Очень любопытно».

«А яснее выражаться не можешь?»

«К сожалению, нет. Иначе всё испорчу. Ты лучше сам…»

«Что — лучше сам? Что ты имеешь в виду?»

Ответом был лёгкий смешок, столь необычный для вечно замкнутого Читрадривы.

«Эй… где ты?!» — заподозрив неладное, воскликнул Карсидар.

В ответ хихиканье усилилось и постепенно перешло в сытый довольный хохот нажравшегося до отвала трупоеда.

«Где ты-ы-ы?!.» — в отчаянии завопил Карсидар.

И проснулся.

Прежде затенённая комната была залита ярким светом, значит, судя по положению солнца, он дремал не менее трёх часов. В доме царило оживление, из-за двери раздавались голоса и топот, доносились другие шумы. Пеменхат громко сказал: «А вот это просто здорово!» Карсидар осторожно повёл головой, проверяя, ушла ли боль. И тут же вскочил от сказанных над самым ухом слов:

— И всё-таки я могу не поддаваться твоей серьге.

Читрадрива сидел у изголовья кровати и пытливо рассматривал его.

— Ты давно тут? — спросил Карсидар слабым голосом и с оханьем опустился обратно на кровать.

— Как пришёл за тобой, так и сижу.

— И… я болтал тут? Или, может, кричал?

— Нет, ничего такого.

— Значит, померещилось.

— Да.

Карсидар бросил на Читрадриву быстрый подозрительный взгляд, решил, что тот всё же солгал, и на всякий случай натянул шляпу с бахромой чуть ли не на самые уши.

— Векольд уже вернулся с виноградника, а с ним и его жена, — сообщил Читрадрива, словно хотел увести разговор в сторону от неудобной темы.

Карсидар не чувствовал себя настолько сильным, чтобы сказать Читрадриве о своих подозрениях и начать допытываться, что он делал здесь три часа кряду. Вместо этого покорно «склевал наживку»:

— Ага, приёмный отец мальчика-легенды?..

В правый висок кольнуло иглой, но в общем ничего, терпимо.

— Тогда пойдём к нему. Помоги мне встать.

Найти хозяина дома не составило труда — он беседовал с Пеменхатом в просторной светлой горнице, а поскольку старик, как всегда, говорил довольно громко, почти кричал, им оставалось идти на звук его голоса.

— Ага, вот и остальные! Очень рад, очень рад.

Векольд был, пожалуй, ненамного старше Пеменхата, но выглядел не таким бодрым. Когда этот приземистый сгорбленный человечек поднялся и пошёл навстречу вошедшим, стало заметно, как сильно он хромает. Карсидар решил, что и походка, и сам вид его отвратительны. Даже сплошь покрывавшие лицо белёсые шрамы, которые свидетельствовали о бурно прошедшей молодости, не внушали доверия. Карсидар поймал себя на том, что с уважением думает о людях, нанесших эти шрамы, но никак не об их носителе. А сам Векольд… Да лучше б ему провалиться сквозь землю! Глаза бы не видели этого мерзкого старикашку.

— Мы… Знаешь, мы хотели расспросить про мальчика, который когда-то, давным-давно, пришёл на твой хутор. Со стороны гор, — сказал Карсидар, желая как можно скорее выяснить всё, что его интересовало, и вслед за тем убраться отсюда подобру-поздорову.

— О нет, нет, что ты! Что ты, почтенный… — запротестовал хозяин, протянув к вошедшим длинные, некогда сильные руки.

— Да какой из меня почтенный, — слегка досадуя на этого олуха, возразил Карсидар. — Вот он почтенный (небрежный кивок в сторону Пеменхата), а я — так, голодранец.

— Что ты, что ты! Все гости его светлости для меня почтенные. Не обижай меня. Но… Я вижу, тебе плохо? — заволновался Векольд.

— Ничего, ничего, всё это ерунда. Не обращай внимания. Просто расскажи про мальчика…

Ему почудилось, что эта тема очень неприятна бывшему оруженосцу князя. Но разобраться в эмоциях Векольда не удалось, поскольку тот, не обращая внимания на протесты Карсидара, подошёл к двери и самым решительным образом потребовал, чтобы подали обед.

«Не противься», — мысленно посоветовал ему Читрадрива.

«Я просто не выдержу», — честно сознался Карсидар.

«Выдержишь, — заверил Читрадрива. — В конце концов, это даже интересно».

«Что „интересно“? Мне плохо, прекрати, наконец, говорить загадками!» — попросил Карсидар.

Читрадрива не ответил. И вместо того, чтобы поддержать Карсидара принялся расхваливать люжтенское гостеприимство. В применении к гандзаку, с детства приученному к сдержанности в общении с чужаками, такое поведение можно было назвать безудержной болтливостью.

Обессилевшему Карсидару оставалось подчиниться. Он сел за стол, на который служанки немедленно наставили кучу кушаний. А когда все поели, сама жена Векольда, показавшаяся Карсидару уродливой старой каргой, подала огромный круглый пирог с дичью.

— Вот кушанье, которое в Люжтене готовят поистине блестяще! — восторженно воскликнул Пеменхат, съевший за компанию с князем немало таких пирогов.

«Старый обжора», — неприязненно подумал Карсидар и почувствовал, что эта его мысль развеселила Читрадриву пуще прежнего.

И тогда он со злостью отбросил куриную ножку, которую вот уже минут двадцать грыз с меланхоличным видом, и решительно потребовал:

— Ладно. Давай, рассказывай про мальчишку.

— Тебе понравилось угощение? — с надеждой спросил Векольд.

«Смотри, как он пытается избежать разговора», — послал мысль Читрадрива.

Карсидар прекрасно видел это. Правду сказать, ему самому очень не хотелось затевать мучительную беседу, но лучше было разделаться со всеми неприятностями разом. Это как больной зуб вырвать. И, попытавшись взять себя в руки, придав лицу строгое выражение, он посмотрел прямо в глаза старику.

— Ладно уж, расскажу. — Векольд крякнул, почесал затылок и, уставившись в пол, добавил:

— Хоть и не мастак я рассказывать.

— Да ты уж прямо скажи, как мы любили Шелинасиха… — вставила его жена, незаметно появившаяся в дверях.

Карсидар вдруг сорвался с места, подскочил к вошедшей и заорал ей в лицо:

— Как?! Как звали мальчишку?

— Ше… Шели… насих, — пролепетала перепуганная женщина, у которой от страха затряслись посиневшие губы.

«На анхито шлинасехэ, между прочим, означает мой принц, — услышал Карсидар мысль Читрадривы. — Так обращаются к детям предводителя рода среди анхем. Не правда ли, интересно? Но ещё любопытнее то, что тебе это слово тоже знакомо. Откуда? А, рэха? И после этого ты станешь утверждать, что ты не гандзак!»

— Заткнись! — проскрежетал сквозь зубы Карсидар, не отдавая себе отчёта в том, что говорит вслух, а не думает. — Немедленно заткнись!..

Он не верил, что был рождён среди гандзаков. Скорее он готов был поверить в россказни старого сплетника Пеменхата про Ральярг, населённый племенем колдунов. Но не это его интересовало. Услышав странное имя из уст жены Векольда, Карсидар ощутил сильнейший приступ невыносимой боли. И в то же время ему стало… очень хорошо! Это была необъяснимая и ни с чем не сравнимая смесь совершенно противоположных, исключающих друг друга ощущений… И такого с ним прежде никогда не случалось!

Карсидар был потрясён, почти раздавлен, когда до его сознания дошли слова вконец растерявшейся женщины:

— …ничего такого. И что тебе не нравится?

— Нет, это я не тебе, — устало бросил он, возвращаясь за стол и ощущая на своей спине изумлённые взгляды Векольда, Пеменхата и Сола. Хорошо ещё, что накормленный слугами проводник успел убраться восвояси. Некому будет разболтать князю о странностях знаменитого мастера!

— Ты явно нездоров, — сказал ему Векольд и предложил:

— Может, проводить тебя в комнату для гостей? Выспись, а завтра про мальчика дослушаешь.

— Нет уж, выкладывай всё сейчас же, — спокойно возразил Читрадрива, и Карсидар с благодарностью подумал, как хорошо, что хоть гандзак его понимает.

«А, пустое, — прозвучало в пухнущей от боли голове. — Ты дальше слушай! Дальше должно быть ещё интересней».

— Ну, так я насчёт имени, — начал старый Векольд, осторожно косясь на Карсидара и придирчиво выискивая в его облике хоть малейший признак протеста. Даже намёк на протест…

Карсидар сидел неподвижно, дышал ровно, слушал внимательно. Поневоле пришлось продолжить.

— Мальчик как прибежал, так мы у него и спросили, как его звать. А он словно бы понял и твердил одно и то же: «Ани-Шелинасих, Шелинасих». Мы-то не могли понять, как правильно говорить, так или этак. Когда просто пробовали кликать его Ани или Ане, он делался недовольным. Не нравилось ему что-то. Потом решили, что Шелинасих правильнее. А мальчик на это согласился.

«Ан'шлинасехэ по-нашему означает „я — принц“, а ан' — просто „я“, — перевёл Читрадрива. — Ясное дело, мальчишку не звали Я, и он, конечно, обижался. А вот к титулу, видать, привык».

— Погоди, погоди, помолчи, — остановил Векольда Карсидар, пытаясь поймать одно интересное соображение, всё время ускользавшее от него. — Подожди немного. Ты сказал, ваш Шелинасих всё время говорил по-своему… Это как же понимать? Его светлость рассказывал, будто мальчик до того озяб в горах, что не мог и двух слов связать…

— Э, почтенный… — Векольд вспомнил, как Карсидар протестовал против подобного обращения, и поправил сам себя:

— …почитаемый гость моего господина, мало ли что говорил князь! Он ведь так и не видел мальчишку жив…

Старик запнулся на полуслове, сглотнул подкативший к горлу комок и продолжал:

— Впрочем, и мёртвым его не видел никто, кроме разве что этих диких ублюдков…

Женщина громко всхлипнула. Векольд послал ей строгий взгляд, и она зажала рот рукой.

— Так вот я и говорю, что мальчик болтал. Только всё не по-нашему, а на каком-то незнакомом наречии. И понимал нас тоже неважно, по крайней мере поначалу. Потом-то выучился слегка. А так сразу трещал без умолку…

— Он не на анхито говорил? — осторожно спросил Читрадрива. По всему видать, история произвела на него должное впечатление, он даже мысли Карсидара слушал невнимательно.

— На анхито? — старый Векольд, казалось, был шокирован таким предположением. — На языке проклятых гандзаков? Что ты, почтенный Дрив! Разумеется, нет! Хотя… конечно, я не знаю ни слова по-гандзацки, но ведь мальчик-то ни капли не был похож на гандзака.

— А на кого же он был похож?

— Ну… на нормального человека. Обыкновенный мальчик — и с виду, и по поведению, только лепетал не по-нашенски. А так он плакал, маму свою звал…

«Можно подумать, дети-анхем ведут себя как-то иначе!» — разозлился Читрадрива, но внешне ничем не выдал своих чувств.

— Так говоришь, он мать свою звал?

— Да, — подтвердил Векольд. — Има было её имя. Шелих всё повторял: «Има, Има», — так нежно, так ласково…

«Имха — значит „мама“», — любезно перевёл Читрадрива и был крайне поражён бурей эмоций, которую породило это слово в мозгу Карсидара.

— А потом он и меня стал Имой называть, — сказала жена Векольда и тихонько заплакала, прижимая к глазам уголок передника. — Ласковый такой был, нежный. Шелих мой маленький…

Тут она вовсе замолчала, не в силах справиться с рыданиями.

— Да уж, нежный… — промолвил Векольд, первым оправившийся от смущения. — Слишком нежный. Себе на горе… Эта самая нежность, если её можно так назвать, Шелинасиха и сгубила. Уж я и так пытался его учить, и этак…

— Да тебе-то что, солдафон несчастный! — воскликнула жена.

— Солдафон. Гм-м-м… — Векольд покачал головой. — Вот из-за этого у мальчонки и были неприятности. Не знаю, что там с ним произошло. Прибежал ведь он со стороны гор. Там и быть-то никого не должно — ни дикарей, ни солдат никаких, — но одежонка у него была мало что богатая…

— Да, да, — нетерпеливо оборвал его Карсидар. — Князь рассказал нам об этом. И про перстень с цепочкой тоже.

— Верно. Однако правда и то, что одежда его была и рваная, и кровью забрызгана, вот в чём дело. Что ты на это скажешь?

Карсидар не сказал ничего, зато ответил Пеменхат:

— Князь говорил, что у мальчика были сбиты коленки и ладони.

— А вытереть об себя руки — первое дело, — авторитетно сообщил Сол. После приключившегося конфуза с выпивкой на княжеском пиру он предпочитал сидеть за столом тише мыши, но тут всё же не стерпел.

— Нет, крови было слишком много для таких пустяковых ссадин, — заверил их Векольд. — Я уж повидал на своём веку одежду, испачканную кровью, и одежду, кровью залитую, поверьте мне. Не мог ребёнок потерять столько крови и остаться в живых. Значит, кровь у него на платье была чужая! И скорее всего, те люди умерли. О том я и говорю.

Старый оруженосец поднял над головой палец.

— Мальчишка-то оружия боялся. У меня остались ещё кой-какие доспехи с тех времён, когда я сопровождал князя в походах. Не всегда я был хромым виноградарем, вы понимаете…

— Я тоже не всегда был путешественником, — с философским видом заметил Пеменхат.

— Так вот, решил я однажды перед Шелинасихом покрасоваться, одел свой старый кожаный колет, взял в руки меч и вышел на двор.

— Он тогда как раз коз собрался гнать на пастбище, — сказала женщина, кончив плакать. — Так помню, бросил кнутик свой, ко мне подскочил и как завопит: «Хайаль-абир! Има, хайаль-абир!..» Перепугалась я насмерть, думаю, что стряслось? Оказалось, старик мой захотел Шелиха поразвлечь — а вышло вот что!

«Что означает „хайаль-абир“ по-вашему?» — быстро подумал Карсидар.

«Не пойму. Буквально „хэйаль-габир“ переводится как „солдат-рыцарь“. Вроде рыцари не бывают солдатами, — недоумённо ответил Читрадрива. — Но послушай…»

Карсидар не слушал. С ним начало происходить нечто в высшей степени странное. В голове точно сверкали, проносились огненными стрелами, сворачивались в жгуты и спирали сотни тысяч, миллионы миллиардов тугих молний. Они бороздили мозг во всех направлениях, вонзались в самые потаённые уголки сознания…

— То же и с дикарями. Шелинасих мог укрыться в доме, и ничего бы не случилось. Но, завидев разбойников, он стремглав бросился к мосту, выкрикивая своё: «Хайаль-абир! Хайаль-абир!..» Понимаете? Когда-то он был страшно напуган солдатами в доспехах, вот что я вам скажу. А ты… Эй, что с тобой?!

Карсидар встал, вытянулся во весь рост и застыл наподобие холодной мраморной статуи. Он не понимал, что делает, не контролировал движений собственного тела, абсолютно не ощущал внешний мир. Лиловые молнии прожгли наконец брешь в барьере, разгородившем его сознание на познаваемую и непознаваемую части. И вот из неопознанного вырвались воспоминания…

…Маленький мальчик спасает свою жизнь, удирая от огромных всадников в сверкающих доспехах. За спиной полыхает его родной город, там погибли все: мать, родственники, слуги, друзья, знакомые. Может, он остался один-одинёшенек? Тем более, надо спастись от ужасных всадников!.. Но где? И как?.. Ведь преследователи такие огромные и сильные, а он лишь маленький мальчик, совсем-совсем беспомощный. У него нет ни оружия, ни сил, ни умения, чтобы воспользоваться оружием, даже если бы оно было. При нём есть только охранный амулет, маленькая серьга в ухе… «Помоги мне! Спаси!» — в отчаянии кричит он, не то вслух, не то мысленно, обращаясь к серьге… И вдруг фиолетовая мгла принимает его в свои объятия… И хоть в тёмном коридоре очень страшно, за спиной нечто ещё более ужасное — всадники в доспехах… И быстро удаляющийся свет, маленькое окошечко величиной с медяк…

…Маленький мальчик спасает свою жизнь, но теперь ему несколько проще: не надо бежать невесть куда или просить серьгу о помощи, достаточно птицей перелететь через мостик — и ты в безопасности, потому что там стоит густой лес, где всадникам ни за что не проехать. Но гнилая доска предательски выстреливает под ногой, мальчик летит в воду… В бездонную пропасть, заполненную до краёв мутновато-жёлтой жидкостью…

И всё это он помнил! Теперь вспомнил!!!

…Очнулся Карсидар лёжа на полу. Пеменхат и Сол взирали на него так, точно видели впервые в жизни. Читрадрива смотрел вдумчиво, разглядывал его в упор, нисколько не стесняясь. Зато Векольд и жена глядели с нескрываемой теплотой и сердечностью.

— Ты жив! — воскликнул старый оруженосец и облегчённо вздохнул. — Жив, хвала богам.

А женщина добавила:

— Вернулся. Наконец-то мой маленький Шелих вернулся к своей Име… — И на лицо Карсидара закапали крупные горячие слёзы.

— Шелих? При чём здесь Шелих?.. — не понял Карсидар. Он всё ещё недоверчиво прислушивался к ощущениям в теле. Странно, теперь голова ни капельки не болела…

А Векольд вытянул руку, кончиками пальцев благоговейно коснулся серьги в ухе Карсидара и произнёс:

— Перед тем, как упасть в обморок, ты стащил с головы свою шляпу. И если седину в твоих волосах можно ещё объяснить как-то иначе, то такая вещица имелась у одного лишь Шелинасиха. Ведь снять её просто невозможно! Так что я могу сказать, нисколько не боясь ошибиться: здравствуй, сынок! С возвращением.



Глава IX

ПРИНЦ И ЕГО ПЕРВЫЙ МИНИСТР

Ну и повезло Читрадриве! На такой оборот дела он и надеяться не смел, но поди ж ты — свершилось! Это было как раз то, что нужно…

Читрадрива всецело посвятил себя великой миссии освобождения своего народа из плена предрассудков и превращения анхем в высшую мировую силу, господствующую над другими народами. Задача была, надо признать, грандиозная и, на первый взгляд, для простого человека непосильная, тем более что вредные предрассудки поддерживались отчасти самими анхем. И хотя Читрадрива не был простым человеком, всё равно управиться с таким делом очень сложно.

Ведь почему организованное им тайное общество продолжало оставаться тайным? Не только потому, что до поры до времени гохем не должны знать о его существовании. Раскрываться перед соплеменниками также было рискованно. Мало кто из представителей старшего поколения верил Читрадриве и его сподвижникам. Анхем предпочитали оставаться презренными гандзаками, отделёнными от остального мира непереходимой чертой оседлости. Такова-де судьба гонимого народа, а судьбу не переспорить. Вот если бы кто-нибудь влиятельный встал на сторону новаторов…

И вот, как гром среди ясного неба, является живой насехэ, если не друг, то уж во всяком случае единомышленник Читрадривы, так же, как и он, одержимый поисками таинственной Риндарии!

Да, с Карсидаром далеко не всё ясно. Скорее наоборот — почти ничего не ясно. Однако сомнений нет: он анах, как и Читрадрива, как любой из его народа. Когда Карсидар был маленьким, он называл себя шлинасехэ и звал свою имху, как и все другие дети-анхем. И также нет сомнений в том, что он знатного рода. Насехэ. Принц.

Правда, принц, потерянный для рода. Возможно, он был незаконнорожденным или полукровкой, как Читрадрива. Думать так было немного лестно, но в то же время опрометчиво. Кто знает, что произошло с Карсидаром на самом деле…

Тем не менее, он настолько привык к титулу, что считал его своим вторым именем. Это могло произойти лишь в случае, если взрослые называли так маленького мальчика постоянно, следовательно, они признавали его происхождение. С другой стороны, Читрадрива ничего не слышал о пропавшем сыне предводителя рода. Такое примечательное событие вряд ли прошло бы мимо его внимания. Определённо, тут не сходились концы с концами!

Впрочем, было одно интересное предположение, слишком фантастичное, чтобы оказаться правдой, но расставляющее всё на свои места. Ведь из-за чего возникают сложности? Ребёнок теряется, его не могут найти, хотя искать должны, и тщательно. Тем временем мальчик сам, без какой-либо посторонней помощи достигает гор, запросто проникает в Риндарию, в которую никто больше пробраться не может; живёт там некоторое время, затем вновь возвращается. Здесь он попадает в Толстый Бор, теряет память, попадает в обучение к безвестному мастеру и превращается, наконец, в Карсидара…

М-да. Два перемещения из страны в страну — пожалуй, многовато. И это при том, что нет достоверных рассказов о переходах в Риндарию и обратно других людей! Но если хотя бы на минуту предположить, что Карсидар пересёк таинственную границу всего лишь однажды…

Правда, это означает, что самодовольные гохем полностью правы, и загадочная Риндария действительно заселена колдунами-гандзаками. Вот именно — раз пришедший оттуда мальчик говорит на искажённом анхито, другого вразумительного объяснения попросту быть не может!

И тут как раз самое время задуматься над тем, откуда взялись анхем. Это ведь в самом деле настоящая загадка. Просто никому нет дела до её разрешения, а если подумать…

Всякое болтают про анхем: и что они сотворены-де злыми чертями на погибель добрым людям; и что они как-то согрешили перед одним из главных богов, за что были прокляты на веки вечные; и что они обречены на земные страдания и бесконечные скитания за самовольное похищение небесных свитков, где записаны все-все возможные заклинания и сокровенные знания…

А сами анхем разве придумали легенды лучше этих глупых россказней?! Наиболее мягко и красиво звучит версия, что некогда они сошли на землю с неба. Кстати, Читрадрива всячески обыгрывал эту версию в своих речах, стараясь подчеркнуть особую миссию своего народа и его изначальную возвышенность над остальными.

Но нельзя не признать следующего простейшего и очевиднейшего факта: на самом деле никто достоверно не знает, откуда взялись анхем как народ! Они были всегда. Всегда были колдунами. Изгоями, отделёнными от «нормальных» людей чертой оседлости.

И вот, если хотя бы на минуту предположить, что давным-давно мальчик, ставший впоследствии мастером Карсидаром, пришёл из загадочной страны Риндарии, почему бы таким же точно путём не попасть сюда целому народу?! Пока что всё сходится: как прародители современных анхем не смогли найти дорогу обратно, так же не вернулся и мальчик, ставший Карсидаром… Хотя назад его тянуло! Недаром он затеял эту экспедицию.

И отличие налицо: у их маленького отряда есть шанс отыскать вход в Риндарию, потому что рядом с Карсидаром оказался Читрадрива, способный вовремя догадаться, что именно и как следует искать, а у прародителей анхем такого Читрадривы, по всей видимости, не было.

И неудивительно: видно, для того пришло время. Анхем верят в судьбу, как никакие другие народы. А с точки зрения веры в судьбу, в высшее предначертание, Карсидар не просто так нашёл Читрадриву. Ведь покойный мастер Ромгурф мог и не рассказать ему о друге-гандзаке! Значит, их встреча была предрешена высшими силами. И время для неё предопределено заранее.

Колдовство, да и только. По крайней мере, любой гохи решил бы именно так. Глупцы, глупцы… А он просто молодчина! Умница Читрадрива!

Гандзак удовлетворённо потёр руки. Пока всё идёт замечательно. Дело за малым — осталось склонить Карсидара на свою сторону. Это не так трудно, как кажется. Карсидар совсем растерялся от свалившихся на его голову неожиданностей и вряд ли станет сопротивляться. А если он будет заодно с Читрадривой, то в рядах возглавляемого им тайного общества наконец появится самый настоящий насехэ. И путь к победе открыт, ибо тогда уже никакие скептики не посмеют ругать молодёжь, которую не устраивает традиционное положение дел. А если к «принцу» прибавить ещё кое-что…

Читрадрива расстегнул кармашек пояса (в котором, согласно клятвенным заверениям Квейда, хранились опаснейшие колдовские принадлежности) и извлёк оттуда золотой перстень с довольно крупным небесно-голубым камнем.

Между прочим, штучка что надо. Почище всяких там отравленных игл и прочей дребедени, от которой на самом деле ни вреда, ни пользы. А с помощью перстня при желании можно горы свернуть. Правда, он не пробовал. То есть, пока не попробовал…

Карсидар поначалу не хотел давать Читрадриве перстень. Дескать, это его собственная вещь, сбережённая Векольдом. Может быть, с помощью перстня удастся отыскать его настоящих родителей… если они живы. Мать его точно была убита «хэйлэй-габир», загадочными солдатами-рыцарями, это Карсидар вспомнил отчётливо. (Кстати, обдумывая на досуге рассказ приёмных родителей Карсидара о его детстве, Читрадрива сообразил, что поскольку слово «габир» на анхито изредка употребляется в значении «очень сильный», «хэйаль-габир», или «хайаль-абир» — на искажённом анхито Риндарии, может означать просто-напросто «могучий солдат»).

В ответ на протесты Карсидара Читрадрива резонно возразил, что о поисках родителей или родственников говорить ещё рано, сначала нужно попасть в Риндарию; а пока суд да дело, он попытается изучить перстень. Если серьга настолько «умная», что охраняет Карсидара, не означает ли это, что и другая вещь, вынесенная из Риндарии, также имеет скрытые свойства?

Карсидар некоторое время колебался, но в конце концов уступил, видимо, понимая, что Читрадрива управится с колдовским амулетом гораздо лучше, нежели он.

И Читрадрива убедился в справедливости своих ожиданий, едва надел перстень. Это было нечто невообразимое! Окружающий мир мигом пробороздили мириады трещин, тончайшая паутина перебросилась с вещи на вещь, с предмета на предмет, проникла вглубь. И одновременно создалось впечатление, что вместе взятые паутины образуют как бы невесомые туманные столбы, которые смыкаются на голубом камне и, несмотря на огромную толщину, входят в него…

Читрадрива понимал, что ему пригрезились вещи невозможные, даже противоестественные. Тем не менее, ощущения были настолько реальными, что он готов был поверить в их истинность вопреки чувствам, даже вопреки голосу разума, все проявления которого он очень ценил. А когда Читрадрива повёл рукой и паутинные столбы задрожали, завибрировали, создалось ощущение, что мир сейчас рухнет, обратится в горсть праха, из которой был создан богами несчётное количество лет назад. И он тотчас сорвал перстень с указательного пальца, словно это было ядовитое насекомое, а не изделие неведомого колдуна-ювелира. С такой штучкой лучше вести себя поосторожнее, не то беды не оберёшься. А вдруг и в самом деле — одним мановением руки можно обратить весь мир в пыль?..

Теперь же он спокойно разглядывал перстень. Ослепительное южное солнце играло на гранях камня, проникало внутрь, порождая сонмы мельчайших искорок… Получалась та же сеть паутинных трещин, только сосредоточенная в замкнутом объёме. Странно.

От безмолвного созерцания игры света в глубине камня Читрадриву оторвал хлопок входной двери. Он вздрогнул и посмотрел в сторону дома.

Это было зрелище! Впереди всех стоял и растерянно озирался по сторонам величайший из современных, непревзойдённый мастер Карсидар, при одном взгляде на которого было ясно, что самое горячее его желание — выскочить из собственной кожи и бежать в необитаемую дикую пустошь на край земли, а не в какую-то там Риндарию. Ведь это тоже страна, населённая людьми, пусть и колдунами. Значит, и там возможна семья и прочие связанные с ней «прелести жизни». А всё потому, что за его спиной стоял эскорт, следовавший за ним по пятам уже двое суток к ряду. Непереносимее всех была Эдана, Векольдова жена, готовая сдувать со своего ненаглядного Шелиха даже микроскопические пылинки. Сам старый оруженосец был несколько более сдержан, хотя и по его отвисшим усам время от времени стекала непрошеная слезинка.

Но вот уж кто плохо относился к великовозрастному найдёнышу, так это второй приёмный сын виноградарей, Чаток. Путники находились здесь уже третьи сутки, и этот неотёсанный малый хмурился оба дня и, верно, обе ночи (вряд ли он спал хоть пару часов). Поздно вечером накануне у него с Карсидаром состоялся нелёгкий разговор. Чаток спросил прямо и откровенно, собирается ли он осесть в Толстом Бору, а если не собирается, то когда исчезнет отсюда вместе с остальными. В общем, этот болван всерьёз опасался, что Карсидар захочет посвятить остаток жизни виноградарству и может претендовать на часть его, Чатока, законного наследства.

Идиотизм, полнейший идиотизм! Парня абсолютно не интересовало то обстоятельство, что, с юности приучаясь к вольному, даже в некотором роде вольготному образу жизни, мастера практически никогда не оседают на одном месте. Смерть среди чистого поля в седле, в бою, считается для них делом настолько обычным, что её описание вошло во все песни и поговорки. Тот факт, что периодически превращавшийся в почтенного трактирщика Пеменхат выглядел на фоне других белой вороной, был исключением, только подтверждавшим общее правило. А тут — осесть на виноградниках! Надо же…

Кроме того, разговор оказался бессмысленным. Несмотря на твёрдые заверения Карсидара, Чаток не очень ему верил. То ли он слишком сильно любил виноградники, то ли слишком высоко ценил честь стать наследником Векольда, однако втайне оставался при своём мнении: едва отъехав от Толстого Бора, Карсидар способен передумать, повернуть назад и оттяпать свою долю. Поэтому продолжал следовать за ним по пятам, бросал на него сердитые взгляды исподлобья и что-то бормотал себе под нос. Не помогло даже то, что отец велел парню отправляться на работу. Чаток отвечал, что батраки и без него управятся, Векольд начинал злиться, парень грубил… В общем, ничего хорошего.

А Эдана словно ничего не замечала, радуясь вновь обретённому сыну. Её не интересовало то, что Шелих успел забыть всё приключившееся с ним до падения в реку, вырасти, стать взрослым мужчиной, непревзойдённым мастером Карсидаром, что у него теперь новые, совершенно чуждые ей интересы, необычные, зачастую опасные друзья… О, женщины, женщины! О, материнская любовь!

Но если хорошенько рассудить, все эти всплески эмоций дали неожиданный результат: отношение Пеменхата к Карсидару и Читрадриве понемногу, почти неуловимо изменялось, причём определённо в лучшую сторону. По идее, всё должно было случиться как раз наоборот — ведь теперь стало ясно, что Карсидар, он же шлинасехэ Шелинасих, он же маленький Шелих, явился сюда прямиком из страны колдунов. Более того, при наличии некоторой сообразительности можно было заподозрить, что он не просто пришёл оттуда, но и родился там. Урождённый колдун — и вдруг лучший из мастеров! Почти такой же легендарный, как сам Пеменхат!

Однако, благодаря этому обстоятельству, взгляды почтенного Пема на обитателей Риндарии изменились. Кажется, он понял: колдун такой же человек, как и остальные. Колдуны тоже рождаются, растут, совершенствуются в своём искусстве… даже могут стать мастерами — и не только в колдовстве. А если у них бывают дети, значит, и семьи у них есть, и свои человеческие отношения. Да, да, да! Колдуны точно такие же люди, как и прочие. Не очень-то понятно, кем виделись они Пеменхату прежде — злобными человеконенавистниками, трупоедами, отвратительными чудовищами или духовными гиенами. Теперь же он смотрел на них, как на обычных людей. Кажется, это был шанс наладить более или менее нормальные отношения в их отряде и, по крайней мере, мирно дойти до Риндарии. И то неплохо. Но сейчас не это главное. Всё это мелочи. Читрадриве предстоял серьёзный разговор с Карсидаром — пора вербовать в свои ряды настоящего насехэ, то бишь принца.

Поэтому, бросив последний взгляд на лучившийся искристым светом камень перстня, Читрадрива спрятал его обратно в кармашек пояса и направился к дому, где Эдана совала в руки Карсидару громадную гроздь лилового винограда, а тот лишь слабо отнекивался, утверждая, что терпеть его не может и признаёт пригодным к употреблению лишь один виноградный продукт — вино. При этом Векольд молча похлопывал его по плечу, как бы подталкивая к согласию, а Чаток нервно цыкал сквозь стиснутые зубы.

— Бери виноград, и пойдём. Разговор есть. — По своему обыкновению Читрадрива действовал прямо, без всяких уловок.

— Вот и я говорю, чтобы взял, — женщина послала Читрадриве застенчивую улыбку, благодаря за поддержку.

— Если не мать даст, то кто ж ещё, — поддакнул Векольд, но тут же перевёл разговор на интересующую его тему:

— Тем более, что вы уходить собрались, как я понял. Не знаю, в какие далёкие земли вы забредёте, а такого винограда, как у нас, в Толстом Бору, не сыскать нигде.

— И ты так любил его, когда был маленьким! — умилённо заворковала Эдана. — Бывало, выбежишь из дома сюда, на это самое место и как крикнешь: «Има, давай анавим!» Забавное такое слово. И ножкой так забавно топал…

«Да, анвем — это виноград», — подтвердил мысленно Читрадрива.

«Но я действительно не люблю его», — подумал Карсидар.

«Неважно, всё равно возьми», — велел Читрадрива, а вслух сказал:

— Ты прав, почтенный Векольд, мы действительно собираемся в дорогу, поэтому нам нужно кое-что обговорить.

Эдана огорчённо вздохнула, губы Чатока дрогнули, хотя так и не сложились в довольную ухмылку. А старик медленно проговорил:

— Ну, не знаю, не знаю… Могли бы подольше задержаться, дорога от вас никуда не убежит…

И добавил оживившись:

— А теперь идёмте к столу. Жена таких лакомств наготовила! Шелинасих… то есть Карсидар… Давай. И ты заходи, Дрив. Как-никак, прощальный обед получается.

— Ничего, мы ещё поужинаем сегодня и завтра с утра поедим, — поспешил утешить его Карсидар, но старик отвернулся и пробормотал что-то неразборчивое.

— Идите, идите, — сказал Читрадрива. — Мы скоро присоединимся к вам. А пока позовите к себе Пеменхата, он никогда не против того, чтобы поесть.

— Да, конечно, — отозвался Векольд и скрылся в доме.

За ним последовали Чаток и Эдана.

— Хорошие они люди, — протянул задумчиво Карсидар. — Жаль, что так неловко получается: утратили они сына, сколько лет уже прошло, вдруг он нашёлся — и раз! Уезжать пора. Вновь сын исчезает.

Кажется, ситуация не на шутку растрогала его.

— Надеюсь, всё случившееся не повлияет на твоё первоначальное решение отправиться на поиски Риндарии, — спокойно сказал Читрадрива, взял из рук Карсидара гроздь винограда, принялся отщипывать ягоды и отправлять их одну за другой в рот. — Гм, неплохой сорт… Что ты скажешь на это?

— Ты про Ральярг или про виноград? — спросил Карсидар, рассматривая собеседника в упор.

— Про Риндарию, ясное дело. — Читрадрива повернулся, зашагал по тропинке, ведущей к колодцу и мотнул головой, приглашая следовать за собой. Вот сейчас самое время приступать к серьёзному разговору, решил он и сказал:

— Только вот что, насехэ, пора бы тебе начать называть вещи своими именами. Проще говоря, изучить анхито и обычаи твоего народа. А по-нашему никакого Ральярга нет, по-нашему есть Риндария. Ты понял, мой принц?

Всем нутром он ощутил, как в душе Карсидара медленно закипает гнев. Правда, он так и не разразился горькой тирадой. Карсидар мог протестовать в замке светлейшего князя, когда на основании промелькнувшего в его мозгу туманного видения Читрадрива впервые заподозрил в нём урождённого анаха. А сейчас крыть нечем, правда налицо — он действительно насехэ.

Карсидар долго не отвечал, а когда наконец совладал с возмущением, произнёс сдержанно:

— Во-первых, не называй меня на свой манер, гандзак. Для этих людей я могу быть Шелинасихом, ладно уж, они меня растили некоторое время. Но ты… для тебя… Не надо, ладно? А во-вторых, у нас есть дела поважнее. Я тут перекинулся парой словечек с Векольдом…

— Знаю, знаю, — бросил Читрадрива, лениво пережёвывая виноградинки. — Он же только что уговаривал нас задержаться. Эдана тужит за милым приёмышем, которого она рискует утратить почти сразу после того, как нашла, а Чаток ждёт, не дождётся, пока ты пересечёшь границу княжества. Да и после этого, думаю, долго не будет спокойно спать по ночам. Всё это довольно предсказуемо, а потому малоинтересно.

— Я, кстати, не о том, — процедил сквозь зубы Карсидар. — Я пытался разузнать у него что-нибудь про вход в Ральярг.

— И что? — с иронией в голосе спросил Читрадрива.

— Да ничего. — Карсидар вздохнул. — От одного намёка, что мы ищем загадочную страну, Векольда аж перекосило.

— Ещё бы! Так он тебе и скажет про Риндарию. Это же страна колдунов, как ты не понимаешь!

— Так оно и было, — подтвердил Карсидар. — Я пробовал возразить, что я родом оттуда, поэтому, мол, мне и надо вернуться. Да только он ответил, что неизвестно, почему и от кого я бежал, когда был ребёнком. Значит, в Ральярге не так безопасно, как может показаться.

— Вот видишь, он не собирается говорить, — хмыкнул Читрадрива.

— Но его сын собирается.

Читрадрива остановился, повернулся на каблуках и удивлённо воззрился на Карсидара. Однако в недоумении он пребывал всего несколько секунд, затем рассмеялся, размахнувшись зашвырнул оставшуюся от виноградной грозди обглоданную веточку подальше в кусты и воскликнул:

— Как же, как же! Чатоку не терпится избавиться от новоявленного претендента на наследство. Тоже мне доброжелательный помощник!

— Зато дорогу покажет. Насколько я понял, мы отклонились на запад, но совсем-совсем немного. Начало тропы, ведущей туда, лежит всего в нескольких часах перехода от ближайшего виноградника…

— …собранный с которого урожай нас непременно заставят сейчас попробовать, — с невинным видом заметил Читрадрива, закатил глаза и причмокнул, изображая удовольствие. И почувствовал, что Карсидара буквально замутило от отвращения.

— Вот именно. К этому я и веду, — сказал он веско и смерил собеседника взглядом с головы до ног. — Ты терпеть не можешь винограда, который в детстве так любил. Ты боишься воды после того, как едва не утонул. До недавнего времени ты вообще не мог говорить о серьге, которую тебе нацепили в детстве. Ты был не в силах связно объяснить, отчего тебя тянет в Риндарию. И от некоторых слов на анхито у тебя жутко болела голова. И поначалу Векольд с женой были тебе очень неприятны. Как думаешь, что тут общего?

— Что общего? — Карсидар надолго задумался.

Осторожно проследив за его мыслями Читрадрива усмехнулся и, сжалившись над ним, наконец сказал:

— Так вот, общее здесь может быть только одно. Я полагаю, что серьга в ухе охраняет не только других от тебя, но и тебя от других. Вернее, тебя от слишком сильного нервного напряжения. Сам подумай: маленький принц спасается из Риндарии бегством, потеряв мать и всех близких ему людей. Он каким-то образом попадает в предгорье, которым заканчивается на юге Люжтенское княжество и прибегает в Толстый Бор. Здесь он осваивается у чужих людей, понемногу изучает их язык; но как только жизнь налаживается, на хутор нападают дикари, мальчишка бежит от них, падает в реку, его выносит течением в Зальду, плывя по которой он достигает южных областей Орфетана… Верно, ты барахтался в воде целые сутки.

— Не знаю. Мой учитель нашёл меня на берегу. Я лежал по пояс в воде, вцепившись мёртвой хваткой в какое-то бревно. Мы мало говорили об этом случае, но, судя по словам учителя, я был едва жив… — Карсидар умолк и смущённо кашлянул. Очевидно, воспоминания до сих пор давались ему с огромным трудом.

— Всё верно, — кивнул Читрадрива. — Итак, получается, маленький мальчик дважды за довольно короткий срок подвергался смертельной опасности, не считая остальных «мелочей». Серьга рассудила…

Он пристально посмотрел на Карсидара, проверяя, какое впечатление произведёт на него одушевление колдовского с точки зрения гохи предмета.

— Серьга рассудила, что мальчику не снести такой нагрузки, и вычеркнула из его памяти все опасные переживания. Под опасными я понимаю такие, которые могли бы привести к воспоминаниям о реальной угрозе для жизни. Любил ли ты виноград, имху Эдану или боялся утонуть, тебе нельзя вспоминать ни про то, ни про другое, ни про третье. И вот ты уже не любишь ни виноград, ни эту женщину, а боязнь перед глубокой водой у тебя ещё усилилась! Так же точно ты забыл, что случилось с твоими близкими и откуда ты родом. В противном случае ты бы вспомнил всадников-убийц и…

— А вот тут получается неувязка, — перебил его Карсидар. — Как же я смог стать вольным мастером, если возненавидел оружие?

— Вспомни, с каким трудом давалось тебе обучение. Вспомни, как ты призывал смерть на свою несчастную голову — и поймёшь, как нелегко досталось тебе искусство владения мечом. А то, что ты всё же стал лучшим из лучших, говорит о твоих замечательных задатках. Хоть мы ничего не знаем о твоём отце, я с уверенностью могу сказать, что он наверняка был великим воином.

— Может быть, может быть, — нехотя согласился Карсидар.

— Наверняка так, — твёрдо сказал Читрадрива. — Но интересно то, что, происходя из среды анхем или народа, близкого к нашему, ты должен относиться к нам с неприязнью. И между прочим, так оно и есть. Вот ты обижаешься, когда я называю тебя анахом или величаю титулом насехэ, а зря. Потому что ты действительно принц.

— Но… — попытался возразить Карсидар.

— Никаких «но»! Взрослый может лгать, ребёнок — навряд ли. Поэтому прекрати, наконец, упорствовать, мой принц.

— Но допустим, ты знаешь, что я… Ну-у… В общем, принц или что-то вроде того, как ты говоришь, — уступил Карсидар. — Ладно. Но какой от этого прок? И как доказать это остальным?

— Это уже дело другое. Пусть тебя волнует что-нибудь более приятное, например, изучение анхито или наших сказаний.

— Но к чему мне это? — Карсидар был крайне изумлён.

Читрадрива решил, что он уже в достаточной мере «измаринован» намёками, пора наконец приступать к основному, а потому сказал:

— Так вот, мой принц, я могу открыть тебе небольшую тайну…

В течение следующего получаса Читрадрива излагал Карсидару свои планы насчёт постепенного выдвижения из среды анхем созданной и возглавляемой им молодёжной группировки, сосредоточения власти в их руках, а затем установления справедливого господства гандзаков над всем миром. Закончил он свою пламенно-восторженную речь следующим пассажем:

— Сейчас анхем не живут, а влачат жалкое существование под пятой других народов, гонимые, презираемые, оплёванные и оклеветанные молвой. Они и шагу не смеют ступить за черту оседлости, которой мир отгородился от них. Пора нам выйти за её пределы и установить своё справедливое господство от края до края земли. Согласен ли ты со мной?

Нельзя сказать, чтобы Карсидар пришёл в восторг от блистательных перспектив, нарисованных Читрадривой. Ну, ничего, это он сначала не в восторге…

— Знаешь, а ведь это… — Карсидар скрестил руки на груди и нервно забарабанил пальцами по бицепсам, напрягшимся под курткой. — Это попросту глупо!

— Почему? — удивился Читрадрива.

— Бывали и прежде случаи, когда короли рвались к господству над миром. Бывали, и не раз. Только уже давно, — пояснил Карсидар и добавил разочарованно:

— Собственно говоря, к этому стремится каждый монарх. Безнадёжное занятие. Не ты первый, не ты последний.

Читрадрива лишь презрительно хмыкнул.

— Это история королей-гохем. Среди них не было ни одного нашего. А легенды, между прочим, гласят, что у анхем были прежде свои собственные правители, и жилось при них хорошо и справедливо.

— Легенды… Сказки всё это. А сказки врут! — запальчиво воскликнул Карсидар. — Не бывает абсолютно хороших и добрых правителей. Не тебе, гандзаку, это утверждать, не мне, мастеру, слушать. Даже самый мелкий барончик, который и в подмётки не годится королю, способен содрать с живого гандзака шкуру. Помнишь, как тебя покойный Ромгурф из темницы вытащил? То-то! Да и мастера у владык не в почёте. Моя голова вон целую кучу золота стоит, Пеменхат считать устал. Думаешь, если князь Люжтенский нас хорошо принял, то и все они такие? А как же Торренкуль? За какие-то полчаса нас объявили вне закона и подожгли, как лисиц в норе! Разве забыл? Вот такие они, правители. Одной рукой ласкают, другой жилы выматывают. Понял?

— Понять-то я понял, много ума тут не требуется. — Читрадрива провёл рукой по ветвям ближайшего куста, помолчал и сказал спокойно:

— В общем, всё ясно. Болван ты, мой принц.

— С чего это ты взял? — насмешливо спросил Карсидар, пытаясь скрыть обиду под маской иронии.

— Да так… — Читрадрива повертел в воздухе растопыренной пятернёй. — Ты тут рассуждаешь о королях вообще, а не в частности. А представь только, что на трон сядет не какой-то там неизвестный тебе злобный тиран, а… ты сам.

— Я?! — изумился Карсидар. — Я взойду на трон?!

— Ты. Кто же ещё? — по-прежнему спокойно продолжал Читрадрива. — Или ты до сих пор ничего не понял? Ведь ты принц.

— Глупости. Я мастер Карсидар, не более того.

Читрадрива презрительно ухмыльнулся:

— Вот же довелось увидеть человека, которому предлагают неограниченную власть, а он от неё отказывается! Неужели ты серьёзно?

— Вполне, — твёрдо ответил Карсидар.

— Но разве тебя устраивает этот мир? Разве тебе не хочется сделать так, чтобы он стал хоть на каплю справедливее, лучше, добрее, честнее? А ведь ты можешь, мой принц. Стоит тебе захотеть…

— Ну, знаешь ли, если я болван, то ты глупый мечтатель! — презрительно фыркнул Карсидар. — Это как же ты переделаешь мир? Издашь закон, по которому запрещается обижать слабых, что ли? Мастера занимаются изредка и такими делишками, да только не слыхал я, чтобы дворяне приветствовали их усилия. Вот я подшутил не так давно над сборщиком налогов в Бендри, и что? А просто виконт назначил за мою голову какую мог награду! Вот тебе и справедливость.

— Ладно, не будем заниматься взаимными оскорблениями, выдумывая друг для друга всякие обидные прозвища. — Читрадрива отломил от куста веточку, скомкал, швырнул под ноги, затем расстегнул кармашек пояса, ловко вытащил перстень и, поигрывая им перед носом Карсидара, сказал:

— Но про эту штуку ты всё же забыл. И если бы не моё предыдущее обещание, я назвал бы тебя болваном вторично. Да простит меня мой принц… — и он отвесил шутливый поклон.

— При чём здесь кольцо? — Кажется, Карсидар действительно не понял всего. — При чём колдовство?

Из вежливости Читрадрива не стал рыться в его мыслях, а просто сказал:

— Это, шлинасехэ, власть, притом огромная. Это колоссальное могущество. Если ты станешь королём, то воспользуешься властью и могуществом, чтобы покарать недовольных и отступников.

— Но ты пока не разобрался, как действовать перстнем.

Произнося эти слова Карсидар вздрогнул. По застарелой привычке он всё ещё побаивался колдовства — или, по крайней мере, того, что невежественные люди считали колдовством.

— Дай срок, и разберусь, — парировал Читрадрива.

— Да и как меня признают? Допустим, ты знаешь, что я этот… насехэ. А другие ведь не знают.

— Опять ты за своё! — У Читрадривы слегка дёрнулся уголок рта. — Повторяю: дай срок, и признают. Кроме того, перстень может помочь и в этом деле. Да ещё серьга… Если она действительно охраняет других от тебя, как знать, вдруг ты пожелаешь неограниченной власти, сняв её?

— Но она не снимается… — вновь попытался протестовать Карсидар.

— Третий раз повторяю: дай срок!

Читрадрива вплотную приблизился к Карсидару, упёр кулак ему в грудь и тихо проговорил, почти прошептал:

— И кроме того, не думаешь же ты, что я брошу тебя на произвол судьбы! Нет, мой принц, рядом с тобой всегда будет находиться верный учитель. Он подскажет тебе в трудную минуту, как действовать.

— Другими словами, ты хочешь стать моей тенью. Чем-то вроде первого министра при короле.

Читрадрива не удержался и слегка прислушался к мыслям Карсидара. Тот напряжённо обдумывал предложение.

Ладно, пусть обдумывает. Не надо торопить его, поспешные решения в таких делах вредны. Да и как знать, вдруг он в самом деле захочет власти, когда удастся избавить его от сторожа в ухе…

Читрадрива почти ласково похлопал Карсидара по плечу, взял под локоть и сказал:

— Естественно. При справедливом короле-анахе, какого ещё свет не видывал, должен быть толковый министр. Тоже справедливый, разумеется. Но это мы обсудим как-нибудь в другой раз. А теперь, насехэ, пойдём в дом. Векольд хороший человек, негоже обижать его невниманием. Сегодня ведь прощальный обед. Разумеется, мы уходим не навсегда. Когда вернёмся из Риндарии, твои приёмные родители не будут обделены вниманием. Только они об этом пока не знают. Незачем. Да и до Риндарии мы ещё не добрались. Так что пошли обедать.

Стол в горнице был накрыт просто шикарный, и судя по всему, сам хозяин и старина Пем уже славно повеселились. Чаток молча расправлялся с куском телятины (Карсидар слишком громко подумал, что парень с радостью имел бы в тарелке его мясо, а не телятину, и Читрадрива порадовался, что никто кроме него не слышал этой мысли). А Сол примостился в уголке комнаты и, болтая ногами, ощипывал очередную гроздь винограда, которую ему дала Эдана, в силу печального недуга, сделавшего её бесплодной, неравнодушная ко всем сиротам.

— Ну, наконец-то, — проворчал Векольд. — Я уж и не надеялся, что вы появитесь. Обсудили свои дела?

— Обсудили, — сказал Читрадрива, и они с Карсидаром сели за стол.

Тут же словно из-под земли явилась в сопровождении молодой служанки Эдана и принялась всячески обхаживать своего ненаглядного Шелиха, в то время как служанка подавала еду Читрадриве.

— Не надо, я сам, — попробовал протестовать Карсидар, не привыкший к такому ласковому обращению, какого удостаивала его пожилая женщина.

А та лишь вздыхала да продолжала накладывать еду.

— Перестань, — сказал наконец с чувством Векольд. — Пойми, ведь ты ей как сын. Сынок её! Хоть бы раз мамой назвал…

— Имой, как когда-то, — обронила Эдана и тихонько всхлипнула.

Чаток нервно оторвал зубами кусок говядины и злобно покосился сначала на Карсидара, затем по очереди на обоих приёмных родителей.

— Да чего вы, в самом деле?! — не выдержал Карсидар. — Ну, не насовсем же я ухожу! Вернусь когда-нибудь.

Чаток издал невнятный звук, проглатывая мясо.

— Ладно, давайте о чём-нибудь другом, — сказал Читрадрива, пытаясь разрядить быстро накаляющуюся обстановку.

— Давайте, — слишком поспешно согласился Векольд. Но, будучи не в силах сразу уйти от темы предстоящего путешествия, тут же протянул:

— Опасно там, сынок. Очень опасно.

— Дорогу покажешь? — тихо спросил Карсидар.

— Ещё чего! — насмешливо сказал старик. — Где ж это видано, чтобы отец сына своими руками на погибель посылал.

— Почему на погибель? Ведь мы все вместе будем, поможем друг другу, побережём, — заметил Читрадрива, хоть это звучало не слишком убедительно.

Но Векольд, как и всякий гохи, не верил, что от колдовской страны можно ждать добра.

— Побережёте! Эх-х… Знать бы, от чего беречь, — старик вздохнул. — Очень уж там опасно, сынок. Дорога никудышняя, да и лавины на подходе случаются. А уж в самом…

Векольд только рукой махнул и замолчал, из суеверного предубеждения не решившись говорить о Ральярге, — того и гляди, беду накличешь!

— А вот мы бы пошли да поглядели, — вдруг подал из своего угла голос Сол. — Чего это там опасно? Может, как раз наоборот. Всякое ведь болтают.

Читрадрива не смог удержаться от улыбки: молодец мальчик, правильно сказал, хоть и с чужих слов. А главное, сказал вовремя!

— Да, нельзя бояться того, чего никто не видел. Глупо, — поддержал он Сола. — И ты, почтенный Векольд, это прекрасно знаешь. Небось, не в одном походе князя своего сопровождал. Так что же, вы всегда боялись врага, о котором заранее не было достаточно известно?

Таким образом Читрадрива рассчитывал увести беседу от опасной темы. В самом деле, это ему удалось. Похоже, Векольд оценил его усилия. Старик наполнил стакан вином, залпом осушил его, а затем предался воспоминаниям. Постепенно все успокоились, хотя время от времени тема опасности неизведанных земель всё равно всплывала. Однако теперь об этом говорили вскользь.

Чатоку наконец наскучило сидеть за столом. Он поднялся, не вполне искренне пожелал присутствующим здоровья и удалился, послав Карсидару взгляд, который должен был означать, что, не в пример отцу, парень укажет дорогу в колдовскую страну. За ним последовал Сол, которому Пеменхат велел пойти отдохнуть, поскольку завтра должен был начаться самый последний (и, по идее, самый утомительный и опасный) переход за всё время их экспедиции.

— Дети, дети… — протянул порядком захмелевший Векольд, провожая взглядом скрывшегося за дверью мальчугана. — Вот ведь как бывает: пропал ребёнок, думаешь, всё, утонул, сгинул — а он жив-здоров! Вырос, совсем большим стал. Да ещё таким красавцем!

Бывший оруженосец умилённо воззрился на Карсидара. Эдана примостилась рядом с ним на краешке скамьи и потупившись вертела в руках большую деревянную ложку.

— Слушай, сынок. Может, ты бы остался? Заживём вчетвером, невесту тебе подыщем. А, сынок?

Не сдержавшись, Карсидар прыснул в кулак. Пеменхат лишь головой покачал. Читрадрива же никак не отреагировал на неожиданное предложение Векольда.

— А что в этом смешного, сынок?

— Так, ничего, — ответил Карсидар.

— «Острый меч, добрый конь да умение владеть мечом и править конём — вот и всё богатство мастера!» — процитировал Пеменхат любимые строки из любимой своей голосянки.

— Именно. Куда жениться мне, бродяге! Смешно.

— А ты бы осел в Толстом Бору, и дело с концом.

— Я беден. Меч да Ристо — вот всё моё достояние. Да ещё добрые попутчики, — Карсидар дружелюбно посмотрел на почтенного Пема и на Читрадриву.

— Ничего, это дело наживное, — не сдавался Векольд. — Дам тебе надел на виноградниках — вот ты и богат.

Карсидар недоверчиво покачал головой.

— В таком случае, мне не сдобровать. Чаток на меня так зол, что останься я здесь — в клочья разорвёт.

Пеменхат вновь кивнул, а старый оруженосец вдруг взбеленился, со злости так хватил кулаком по столу, что посуда подпрыгнула, точно живая, и гаркнул:

— А я сказал, дам надел! И пусть Чатока это не волнует, он в накладе не останется!

— Тише, тише, — Эдана попыталась утихомирить расходившегося супруга, однако он сбросил с плеч заботливые руки жены, вскочил и завопил громче прежнего:

— Нет! Не надо! Поделю виноградники пополам!

— Я не останусь, — просто сказал Карсидар.

— Ни в коем случае, — подтвердил Читрадрива. — Мы продолжим наш путь, сколь бы опасен он ни был.

Векольд съёжился, осел на скамью. Почему-то сразу стало заметно, какой он старый.

— Понимаешь… отец… — Карсидар впервые назвал его так и тут же смущённо умолк.

Векольд поднял на него помутневшие от еле сдерживаемых слёз глаза.

— Понимаешь, отец, — продолжал Карсидар. — Дорога, скитания… Странствия у меня уже в крови. Ничего тут не попишешь.

— «Славная пыль прошлых веков, что осела на наших сапогах, вновь позвала нас в путь…» — откликнулся Пеменхат.

— Так что не в наследстве дело, — подтвердил Читрадрива. — У нас есть цель, мы идём к ней и не свернём с пути ни за что на свете. Всё дело в дороге. Признайся, Векольд, разве не бывает так — и деньги есть, и человек привлекателен, а не женится. Ведь бывает?

Несмотря на сопротивление жены, старый оруженосец вновь наполнил стакан, сделал большой глоток и согласился:

— Ты прав, чёрт возьми, в самом деле бывает. Взять хотя бы моего господина князя Люжтенского, у которого я отслужил верой и правдой почти четверть века…

— Э-э-э, у князя это потомственное, — махнул рукой Читрадрива, вспомнив один подслушанный во время пребывания в княжеском замке разговор. — Насколько я знаю, двоюродный дед светлейшего тоже не женился, и ему наследовал племянник. Разве нет?

— Верно, — согласился Векольд и немедленно возразил сам себе:

— Верно, да не совсем! У того князя была совсем другая история. А нынешнего просто околдовали.

— Вот как? — удивился Пеменхат, и голос его дрожал, когда он спросил:

— Интересно, кто?

— Так, гандза одна.

От неожиданности Читрадрива подавился знаменитым пирогом с дичью и надрывно закашлялся. Эдана бросилась к нему и принялась стучать ребром руки в основание шеи, но он отстранил её и, всё ещё покашливая, возразил старому оруженосцу:

— Не может того быть! На самом деле гандзаки вовсе не колдуют…

— Да? — поджав губу спросил Векольд. — А что ж они делают, по-твоему?

Читрадрива не нашёлся, что возразить, а потому предпочёл закашляться пуще прежнего. Старик подождал немного, но, не получив ответа, продолжил:

— Если я говорю, что околдовала его Ханая, значит, так оно и было. Ведь в то время я был оруженосцем при князе, и кому как не мне знать…

Новый приступ надсадного кашля заставил его замолчать. Имя подозреваемой в колдовстве гандзы совпадало с именем матери Читрадривы. Он понимал, что здесь нет злого умысла Векольда, тем не менее ему было очень неприятно слышать такое. Бедняга даже покраснел от натуги. Вдобавок в самый неподходящий момент он услышал слабую мысль Карсидара: «Тебе что, знакомо это имя?»

Впрочем, Карсидар тут же понял причину приключившегося с Читрадривой несчастья и попросил Векольда:

— Ладно, хватит об этом. Видишь, Дриву нехорошо…

— Нет-нет… пусть продолжает… — еле выдавил из себя Читрадрива в промежутках между приступами кашля. — Это… очень интересно.

Если поддержать просьбу Карсидара, это будет выглядеть подозрительно. Нормальному человеку не должно быть никакого дела до презренных гандзаков…

— Так я и говорю, что Ханаей её звали. Вот она самая и околдовала моего господина, влюбила в себя. Хорошо, что мальчишки вашего нет, я могу рассказать теперь презанятнейшую историю. Хотите?

По-прежнему боявшийся колдовства Пеменхат принялся возражать, но Карсидар велел ему молчать, и старый оруженосец начал:

— Так вот. Было это очень давно, лет сорок тому… Погодите, погодите… Да, всё произошло как раз во время очередной стычки с королём Орфетана. Князь наверняка рассказывал вам, что оба большие королевства время от времени пытаются подмять княжество под себя. Тогда опасность как раз пришла с севера, но мой господин, не так давно вступивший в свои права, блестяще проделал то, что не раз проделывали его предки, а именно — быстро заключил союз с восточным соседом, и тамошний король незамедлительно прислал подмогу. Соединённая армия продвинулась далеко на север. Мы стояли уже под стенами Ломьекона, когда орфетанцы наконец одумались и запросили мира.

Мы получили приличную контрибуцию и очередное обязательство о ненарушении нашей северной границы. Тронулись в обратный путь. Все были крайне взбудоражены одержанной победой. Ну и князь на радостях поил армию три дня к ряду, это уж как водится…

В общем, прошли уже порядочно, когда однажды ночью приблизились к хуторку гандзаков. До ближайшего городишки было ещё далековато, а располагаться посреди чистого поля не хотелось никому. Решили ночевать на хуторке. Бывшие в авангарде вступили туда и сразу же затеяли то, что… ну…

— Да скажи уж прямо: грабежом занялись, чего тут стесняться, — вставила Эдана, с неприязненным видом слушавшая рассказ мужа. Как и все порядочные хозяйки, она крайне отрицательно относилась к военным традициям.

— Ну, грабежом! Ну и что? — произнёс Векольд смущённо, словно оправдываясь. — Так заведено. Победителей не судят.

— А побеждённые не смеют защищаться, — не унималась женщина. — Хороши традиции! Мало вам, солдафонам, было денег, полученных с короля Орфетана.

— Денежки-то достались князю, а к жалованью неплохо добавить ещё кое-что… В общем, хватит обсуждать, — наконец одёрнул её Векольд. — Я-то о другом речь веду, я о гандзаках. Дело ведь вот как обернулось: авангард вступил в хутор, солдаты принялись ломиться в дома, требовать выпивки, еды, места под крышей на ночь. А эти нечестивые колдуны взяли да заупрямились!

Эдана саркастически хмыкнула (дескать, ещё бы тут не заупрямиться!), но промолчала. А Читрадрива слушал очень внимательно, стараясь не пропустить ни слова. И дело было не только в том, что имя напустившей на светлейшего князя порчу «колдуньи» совпадало с именем его матери. Была и другая причина. Ведь он родился как раз после проигранной Орфетаном войны у девушки-анхи, обесчещенной солдатом-гохи. И Читрадрива вдруг понял, что негодяй-насильник, ставший его отцом, как раз мог находиться в княжеском войске. Разумеется, он мог быть солдатом любой из трёх армий, чего на войне церемониться, тем паче с проклятыми гандзаками… Хотя стоп!

— Скажи, Векольд, а… где это происходило? Как назывался тот городок, до которого вы тогда не дошли? — спросил он с безучастным видом.

Впрочем, Карсидара обмануть ему не удалось. Читрадрива почувствовал, как тот напрягся, ожидая ответа, хоть и не мог знать, какой ответ считать верным.

— Где было? — переспросил старый оруженосец и забормотал себе под нос:

— Где было, где было… О боги, дайте вспомнить…

Все ждали.

— Ах, конечно же под Коптемом! — сказал он наконец, хлопнув себя по лбу. — Ну разумеется! Там ещё озеро есть. Большое такое озеро.

«Это там?» — подумал Карсидар.

Читрадрива не ответил, но по тому, как сильно он вздрогнул, было ясно, что действительно там.

— Так вот, я продолжаю, — спохватился Векольд, когда мучительная пауза затянулась. — Наши солдаты потребовали всего, что полагается победителям по неписаным законам войны, а гандзаки заупрямились. Они кричали, что не дадут ничего, что не принимают никакого участия в войне, как и во всех других делах людей. Понятно, наши вспылили и принялись требовать всего в двойном, потом в тройном размере, потом пригрозили, что в случае неповиновения они перережут глотки всем мужчинам, женщин заберут себе… — старый оруженосец замялся, виновато посмотрел на жену и докончил:

— …а детей насадят на копья и изжарят на кострах.

— Неудивительно, что после таких гадостей боги не дали нам деток, а Шелиха забрали на долгие годы, — процедила сквозь зубы Эдана и отвернулась, всем своим видом выражая полнейшее презрение.

— Я находился в арьергарде, с князем, — парировал Векольд.

— Можно подумать, ты не готов был убивать и насиловать, если бы оказался впереди других! — воскликнула старая женщина.

Векольд не нашёлся с ответом и потому попросту проигнорировал очередной выпад жены.

— В общем, мы с князем въехали в местечко как раз в тот момент, когда наши готовы были начать повальную резню. Гандзаки сбились в кучу, точно стадо баранов перед засучившими рукава и наточившими ножи мясниками, но отступать не собирались. И неизвестно, чем бы всё это кончилось, как тут явилась Ханая. Воистину, она была хороша! Молодая, стройная, гибкая как лозинка, в ярко-алом платье с широкой юбкой, тугие чёрные косы змеятся по плечам, вишнёвые губки приоткрыты, а глаза так и пылают гневом…

Читрадрива едва сумел подавить стон. Именно такой он помнил мать. Она умерла молодой. Она тоже носила толстенные косы, только прятала их под платок, как и полагалось опозоренной девушке. Однажды она сильно рассердилась на какую-то старуху, которая обозвала маленького Читрадриву ублюдком, и её светло-серые глаза, необычные для жгучей брюнетки, тоже вспыхнули гневом так, что всем сделалось страшно. Но губы у неё уже поблекли, да и вообще она прямо на глазах старилась…

— Самое странное, она совершенно не боялась. Только представьте: кругом полупьяные разгорячённые перебранкой солдаты, злые как черти, готовые на всё, а она стала перед князем да как крикнет: «Эй, гохи, ты здесь главный, как я погляжу. Ты что ж это позволяешь своим людям?! Или мы враги вам? Или мы воевали с вами, что нас надо истребить? Конечно, легко справиться с беззащитными людьми, которым запрещено носить оружие. Как же они будут сражаться?! Вот в каких битвах ты завоёвываешь славу! Ничего себе вояки!» И при этом её серые глаза как-то нехорошо сверкнули…

Серые глаза… И у этой Ханаи были серые глаза, необычные для брюнеток.

У Читрадривы мороз пошёл по коже. Ему представилась на мгновение совершенно невозможная вещь — а вдруг его мать обесчестил… сам князь Люжтенский! Тогда, в ту проклятую ночь. А почему нет?! Что невероятного в таком предположении? Да, сейчас это милейший старик, собиратель редкостей, гостеприимный хозяин и знаток южной кухни, но что из того…

А Векольд, не заметивший волнений Читрадривы, между тем продолжал:

— Ох и осерчал тогда князь! И то сказать, молод он был, горяч, а тут стоит перед ним женщина и бросает прямо в лицо такие оскорбительные слова.

— Я бы ему не то ещё наговорила, — тихо пробормотала Эдана.

— Но князю хватило и этих слов, — оборвал её муж. — И вот, рассердившись, он схватил плеть, которой погонял лошадь, замахнулся да как хлестнёт нахалку! Но она вытянула вперёд руку, на лету поймала конец плети, сжала в кулак и стала как каменная. Верно, ужас как больно ей было, только она и виду не подала. И тут проклятая колдунья что-то сделала с князем, потому как он тоже замер и уставился на неё вытаращенными глазами…

Векольд говорил дальше, молол какой-то вздор о том, что князь и девушка стоили друг друга, что со стороны казалось: вот подходящая пара… Однако Читрадрива не слышал его. Всё смешалось у него в голове, перед глазами плясали разноцветные пятна, но из их светящегося роя с завидным упорством утопающего выныривало одно видение — левая ладонь матери, которую пересекал белёсый, с лиловой окантовкой широкий шрам.

Значит, так оно и есть. Не подозревая того, старый оруженосец выдал страшную тайну — отцом Читрадривы был не кто иной как князь Люжтенский, благородный выродок и грязный насильник, а ныне милый старичок, привечающий в своём змеином кубле усталых путников.

— И тогда его светлость изволили обесчестить бедную девушку, — громко сказал Читрадрива.

И услышал изумлённый вопрос Векодьда:

— Ты о чём это, Дрив?

Читрадрива тряхнул головой и огляделся, моргая. Оруженосец и Эдана смотрели на него непонимающе, Карсидар вглядывался в его лицо пристально и обеспокоенно, Пеменхат уставился на сомкнутые пальцы с безразличным видом, и только блестевшая на лбу испарина выдавала его внутреннее напряжение.

— Да о том, что князь сделал с Ханаей, — сказал Читрадрива как можно непринуждённее, хотя слегка изменившийся голос выдавал его ярость.

— Князь?! — искренне изумился Векольд. — С Ханаей?!

— Ну да…

— Что «ну да»? Или ты не слушал меня?! — возмутился старик. — Я же рассказывал про то, как мой господин соскочил с коня, точно очарованный подошёл к ней, а она обвила его шею руками, вся прилепилась к нему и…

— Сама?! — воскликнул поражённый Читрадрива.

— То-то и оно, что сама. И они стояли и целовались, а вокруг шумело людское море, наши уже мечи выхватывали, чтобы изрубить гандзаков в капусту…

Читрадрива так сжал кулаки, что хрустнули суставы пальцев.

— Да не волнуйся ты так, Дрив, — мягко сказал Векольд. — Не пойму, что с тобой. Ведь ничего страшного не было, не считая того, что Ханая околдовала моего господина. Потому как в перерыве между поцелуями вдруг сказала: «Если твои люди уничтожат нас, пусть они убьют меня первую, ведь я презренная анха…» И тогда князь сделал величайшую глупость, на какую способен только околдованный человек. Он оттолкнул Ханаю, бросился между солдатами и гандзаками да как гаркнет: «Эй, вы, стадо скотов!» Все подумали было, что он к колдунам обращается, но только стоял князь спиной к ним, а лицом к солдатам. Когда до них наконец дошло, все оторопели от изумления. А князь дальше орёт: «Вы что ж это делаете? Собираетесь убивать безоружных? Чтобы потом весь Орфетан хохотал у меня за спиной да приговаривал, что люжтенцы только с беззащитными храбры? Меня позорить?! Не бывать тому! Кто хоть пальцем тронет этих нечестивцев, будет иметь дело со мной. А уйдём отсюда по-хорошему — пять золотых каждому!»

Вот теперь Читрадрива понял всё до конца. В среде анхем существовало сказание об некой Астор, спасшей однажды их народ от поголовного истребления. Астор была женой царя Хашроша, и когда тот задумал чёрное дело, сказала то же самое: если хочешь уничтожить анхем, начни с меня. Читрадрива всегда любил мать, теперь же, после всего услышанного, она представлялась ему чуть ли не святой.

— Рисковал он страшно, — продолжал между тем Векольд. — Шутка ли, армада разозлённых солдат! Легче остановить мчащийся галопом отряд всадников. Солдаты-то расходились не на шутку, могли и убить его, даром что правитель. Но и пять золотых — деньги нешуточные. Ясное дело, людям познатнее этого маловато, но главное было успокоить разбушевавшееся стадо, а с вожаками князь мог договориться отдельно. И он таки добился своего. Пара-тройка расквашенных носов да несколько реквизированных кур не в счёт, а так ушли мирно. А князь увёз Ханаю в седле впереди себя.

Да, всё было именно так, как предполагал Читрадрива. Князь увёз его мать с собой. Силой или нет — в данном случае не имеет значения. Ханая подчинялась не силе человека, но давлению внешних обстоятельств, необходимости спасти хуторян от смерти. Святая, как Астор!

Читрадрива закрыл глаза и представил свою добрую матушку такой, какой он её запомнил — молодой, но вечно грустной. Ещё бы, нелегко ей пришлось после пережитого позора… А виной всему проклятый князь-гохи!

— И где же светлейший бросил её? — спросил он Векольда.

— Ого, почти на границе, — откликнулся оруженосец. — Только почему бросил? Была бы возможность, он бы женился на Ханае, так она его окрутила.

Читрадрива не сразу понял смысл этих слов. А когда понял, посмотрел на старика со смесью презрения и недоверия. Векольд же в очередной раз наполнил вином стакан, проглотил, чтобы промочить горло после долгого рассказа, и вздыхая пожаловался:

— А то я не знаю всего, что они наговорили друг другу на прощание! Князь не мог жениться на колдунье; солдаты и так толковали, что дело тут нечисто, а что сказали бы другие! Да и Ханая призналась, что для неё выйти за гохи — позор. И не только для неё, но и для всего её проклятого колдовского рода. Вот они и придумали, что Ханая вернётся на свой хутор и скажет, что князь умыкнул её силой. Ведь тогда, в ту самую ночь, никто толком за ней не следил, не до того было. А если и видели, что она целовалась с князем, всегда можно соврать, что она ублажила его и предотвратила тем самым резню. Кто из них что тут придумал, не помню. Шептались они в последние перед расставанием часы долго, да только я вход в княжеский шатёр стерёг, я всё слышал.

Читрадрива медленно поднялся. Нет, это не был подвиг Астор! Его мать посмела влюбиться в чужака, пьяные солдаты которого едва не истребили целый хутор. Святая оказалась на поверку блудницей…

Но как же так?! Это ведь его добрая матушка! Как же так?..

— Плакала она сильно, и князь тоже украдкой плакал, точно слабая женщина. Потом выгнал её. Перед всем войском выгнал вон из шатра, чтобы солдаты запомнили: вскружила девчонка голову его светлости, да надоела, значит, пошла вон. Только я-то знаю, как всё было на самом деле. Я всё слышал. Околдовала Ханая князя, вот что я скажу.

— Много ты понимаешь, солдафон несчастный! — вздохнула Эдана, вытирая рукавом навернувшиеся на глаза слёзы. — Полюбил её князь, понял?

— Полюбил, как же! — возмутился Векольд. — Не может человек полюбить гандзу, будь она хоть первейшей красавицей.

Что ответила женщина, Читрадрива не слышал. Он выскочил из горницы, вышел во двор и пошёл вперёд, побрёл, не глядя под ноги, не имея определённой цели. И только примерно через час, когда тени вытянулись, а солнце скатилось к самому горизонту, он понял, что на самом деле планомерно движется на северо-восток. Туда, где остался замок князя…

— Эй, Читрадрива!

За спиной звонко стучали по утоптанной дороге конские копыта. Ничего, он уже миновал мост, скоро начнётся лес. Не догонит!

И Карсидар тут же нагнал его, спрыгнул на землю и, взяв Ристо под уздцы, пошёл рядом.

— Ну, и куда же ты направляешься, позволь спросить?

«А то ты не знаешь», — зло подумал Читрадрива, а вслух сказал коротко:

— Отвяжись.

— Мы ведь собирались на юг, — напомнил Карсидар.

— Я убью его, — без видимой связи с предыдущим бросил Читрадрива.

— Князя?

— Его самого.

— А как же Ральярг?

Читрадрива шёл не отвечая.

— Как же наш поход? Ты ведь сам говорил, что всю жизнь мечтал найти эту страну.

— Теперь мне всё безразлично, — ответил наконец Читрадрива. — Теперь я нашёл нечто иное — папашу. А его я поклялся убить. Не теперь поклялся, давно. Пришло время сдержать обещание.

На плечо Читрадривы легла рука Карсидара.

— А твоё тайное общество? Уже забыл, что ли?

Читрадрива остановился, как вкопанный, обернулся к нему и проговорил с болью в голосе:

— Да никому всё это не нужно. Подумаешь! Нет в этом народе настоящих людей. Была когда-то моя мать, был я. Но мать влюбилась в гохи. И родила меня… мне на горе. Всем на горе! А я… я… ранен…

Читрадрива помолчал, затем вынул из кармашка пояса перстень, потряс им в воздухе и продолжил:

— Так что я убью князя. Столько лет ждать этого момента, найти отца так внезапно… Не могу простить его. Не могу забыть! Он у меня помучается! Я испытаю на нём худший из видов хайен-эрец. И перстнем твоим поиграюсь… Из-за него меня столько унижали, и не только меня! Теперь я понял, отчего матушка так быстро зачахла…

— Вот именно, — оборвал его горестные словоизлияния Карсидар. — Ты не прав. Подумай только хорошенько, и сам всё поймёшь. Ты был рождён не от ненависти, но от любви. От большой любви, Читрадрива. Твои родители расстались из страха перед злой молвой. Ты вот давеча толковал мне насчёт всемирной власти гандзаков. Подумай, если бы они не были презираемым народом, вдруг всё сложилось бы удачнее. А, Читрадрива?

Тот лишь с потерянным видом молчал.

— Кроме того, разлука разбила их сердца. Князь ведь так и не женился, как видишь. А твоя мать умерла совсем молодой. Как знать, вдруг она сильно затосковала по любимому…

И Читрадрива не выдержал. Опустившись прямо на землю, обхватив свою несчастную сумасшедшую голову обеими руками, он тихонько заныл, застонал и заговорил:

— Я не понимаю, что происходит. Совершенно не понимаю! Моя дорогая матушка оказалась на поверку добровольной любовницей гохи, а папаша нашёлся в виде миленького знатного дедушки… Но я представлял его всю жизнь! И всю жизнь представлял, с каким наслаждением убью его, разорву в клочья… А теперь… Теперь не знаю, что делать. Совсем! Даже более того — не подозреваю. Спаси меня, Карсидар! Спаси, если можешь. А нет, так убирайся, не мешай презренному гандзаку гибнуть в одиночестве. Пошёл прочь!

Но Карсидар не уходил.



Глава X

НОЧЬ В ПРЕДГОРЬЕ

Темнота наползала с непривычной стремительностью. Вскоре мрак окутал всё, лишь пламя костра выхватывало из него неширокий круг, на размытой границе которого притаились неверные полутени.

— Ох, далеко же мы забрались! — прошептал Сол, боязливо оглядываясь кругом. Хотя что можно различить в такой тьме…

Пеменхат поплотнее закутался в шерстяное одеяло. Холодно. А ему, старику, вдвое холодней, чем прочим. Впрочем, гандзаку, видать, тоже не слишком уютно. То ли они оба действительно плохо переносят холод, то ли сам Читрадрива любит тепло в силу своего происхождения…

Гм! Ну и оборот получился с этим малым.

— Эй, Дрив, чего приуныл? — как можно дружелюбнее спросил Пеменхат.

Читрадрива тяжело вздохнул, завозился под своим одеялом, натянул его до самого подбородка и промолвил:

— Я и не думал унывать. Так, просто.

— Что, переход сегодня выдался тяжёлым?

— Ага. Да и холодновато становится.

— Ну, что ты хочешь! Горы.

Действительно, теперь уже трудно было поверить, что ещё несколько дней назад они изнывали от жары. Чем выше поднимались, тем холоднее становилось. Спасибо Векольду, одеяла дал. Дорогу показывать наотрез отказался (как же! сыночка на гибельный путь самолично подталкивать?!), но пару полезнейших вещиц подбросил. Вот и одеяла тоже — хорошие такие, тёплые и одновременно лёгкие. И продукты пришлись как нельзя более кстати. Особенно приправа из сушёных грибов. Хороша южная кухня, но в грибах здесь явно ничего не смыслят. Вот он сейчас приготовит такой суп, что просто пальчики оближешь! То-то спутники порадуются…

— Слышь, Дрив, помешай в котелке, как бы не пригорело.

Читрадрива снова вздохнул.

— Послушай и ты, почтенный Пеменхат. Мы же договорились, что вы станете называть меня Дривом на людях, чтобы те не заподозрили чего о моём происхождении. А здесь горы, здесь свидетелей нет…

Вновь всплыла опасная тема! И старик почти физически ощутил, до чего плохо, до чего неуютно Читрадриве. А тот то ли застонал, то ли охнул, затем повернулся на бок и докончил:

— В общем, довольно язык ломать. Называй меня моим настоящим именем. Полным. Читрадрива я. Понял?

Настоящее имя! Если так, то к имени Читрадривы следует добавлять титул «ваша светлость», потому что он оказался княжичем, пусть и незаконнорожденным. Правда, он отнюдь не рад этому факту. Да и «ваша светлость Читрадрива Люжтенский» звучит, мягко говоря, несколько странно.

А глаза-то его как сверкали, когда Векольд распространялся насчёт прошлого своего господина! И то сказать, Пеменхат пару раз слышал, как Читрадрива обещал убить своего папашу, если таковой найдётся. И вот пожалуйста — объявился. Да не простой солдафон, не грубый мужлан какой-нибудь, а сам князь Люжтенский! Утончённой души человек, коллекционер редкостей и ценитель всего необычного. И вдобавок оказалось, что он вовсе не бесчестил мать Читрадривы. У них была любовь! Настоящее большое чувство, какое не всякому в жизни выпадает. И ребёнок их был зачат не в отвращении и ненависти, но в любви…

А мать всю оставшуюся жизнь лгала. Лгала всем, в том числе и сыну. Бедная Ханая! Из рассказов Читрадривы было ясно, что после его рождения она прожила недолго. Ещё бы. Каких усилий стоило ей представлять перед всеми любимого человека низменным подонком! Вдобавок зная, что и князь любит её, и что он тоже ранен неотвратимой разлукой на всю оставшуюся жизнь. Ранен в самое сердце…

Милосердные боги! Спасибо вам, что вы так быстро отняли жизнь у несчастной женщины. Странно только, что сохранили жизнь князю. Может, он вовсе не любил свою Ханаю? Хотя нет, ведь он так и не женился. Очевидно, по каким-то соображениям, ведомым одним лишь высшим силам, было решено оставить Люжтена в живых. Скорее всего, чтобы он рассказал обо всём сыну. Либо мужское сердце просто крепче женского. В этом Пеменхат имел несчастье убедиться на собственном опыте.

Силипа!..

— Суп, — охнул Карсидар, бросаясь к костру.

Пеменхат всплеснул руками и, сбросив одеяло, тоже поспешил к котелку. К счастью, не вся вода ещё выкипела. Просто долить чуть-чуть, поварить немного, и можно приниматься за еду. Ничего страшного.

— Я же сказал, помешай, — проворчал он, обращаясь к Читрадриве.

Нельзя допустить, чтобы парень впадал в отчаяние. Нужно расшевелить его, и как можно быстрее.

— А кто у нас повар? — возразил из-под одеяла Читрадрива.

— Но я же просил тебя помочь.

— А мальчишка на что?

В самом деле, почему Сол не следил за супом? Совсем разболтался в походе мальчишка, какой из него помощник будет, когда они вернутся…

Стоп! Возвращаться-то куда?

Пеменхат смущённо кашлянул и посмотрел исподлобья на Сола. Оказалось, что тот спал, привалившись спиной к тюку с вещами. Умаялся паренёк, вот что.

— Да, здесь нет его вины. Дорога становится трудной для мальчика, — сказал Карсидар, но тут же смущённо умолк, зная, насколько неприятна старику его пробуждающаяся способность к чтению чужих мыслей.

— Ладно, пусть спит, — мягко согласился Пеменхат.

— А ты не спишь, — продолжил Карсидар. — И раз уж я… извини… верно догадался, о чём ты думаешь, то ответь мне, почтенный Пем: что ты будешь делать дальше? Пойдёшь с нами в Ральярг или нет? Доведёшь ли до входа или оставишь сейчас? Мы близко, поэтому давай будем решать, как быть дальше.

Дальше! Легко сказать. А сделать? И что сделать, самое главное…

— Так пойдёшь или нет?

— Да не пойдёт он, чего ты пристал к человеку, — простонал из-под одеяла Читрадрива, точно говоря: хватит, замолчи, ни слова больше; у меня голова раскалывается от боли, каждый звук камнем падает на душу. Так что замолчи…

А Пеменхату страшно не нравилось, когда решали за него. Пусть даже Читрадрива говорит чистейшую правду, всё равно он вмешался напрасно. Не следует ему так себя вести.

Но что же теперь делать? Протестовать? Уверять Карсидара, что он пойдёт в проклятый Ральярг?

В проклятый ли?.. Тот ещё вопрос!

Тем не менее, скреплять печатью согласия собственный смертный приговор Пеменхат вовсе не собирался, поэтому ответил как можно твёрже:

— Ты совершенно прав, Читрадрива. Я не пойду с вами… через границу.

За последние несколько дней старик успел изменить своё мнение насчёт Ральярга и его обитателей, однако по-прежнему предпочитал не упоминать названия этой страны из чистейшего суеверия (не накликать бы беду!).

— Что такое? В чём дело? — в голосе Карсидара чувствовалось плохо скрываемое настойчивое желание переубедить спутника. Да уж, при их знакомстве в трактире на Нарбикской дороге он сыграл гораздо лучше, чем теперь!

— Дело в том же, про что я говорил и прежде, — отвечал лениво Пеменхат. — Я как считал, так и продолжаю считать: в Ральярге живут проклятые колдуны, и соваться туда почтенному человеку…

Карсидар тихонько, но явственно хихикнул.

— …совершенно незачем, — мужественно докончил Пеменхат, чем вызвал у Карсидара новый смешок, уже более громкий.

— Эй, почтенный, но ведь на самом деле ты так не думаешь, — слабым голосом проговорил Читрадрива, высовывая из-под края одеяла верхнюю часть лица.

Проклятый колдун! Придержал бы лучше язык.

— Ну, не думаю, — нехотя начал Пеменхат и тут же поспешил уточнить:

— То есть, не совсем так думаю.

— То есть, совсем не так, — перебил его Карсидар.

Читрадрива пробормотал что-то на своём тарабарском языке и вновь натянул на голову одеяло.

— Ну, ладно уж. Чего там. — Пеменхат окончательно смутился. — Вижу, колдуны такие же люди, как и все прочие. Вон даже ты, Карсидар. Черти б вытянули из брюха мои потроха, лучший из сегодняшних мастеров оказался урождённым колдуном! А заправский колдун, — ты уж прости меня за недоброе слово, Читрадрива! — сыном родовитого вельможи. Ну, как такое укладывается в моей седой башке?! Я же думал, оно как? Гандзаки эти и прочие всякие — вроде заразы, что ли. Чума, и та лучше. У них всё не так, как у людей. У них нету всего… этого…

Старик замялся, нелепо жестикулируя и пытаясь подобрать нужные слова. Карсидар уткнулся подбородком в сложенные на коленях руки и тихонько сопел, чтобы не расхохотаться.

— И что же у нас не так? — донеслось из-под одеяла.

— Ну… семья и прочее, — неуверенно сказал Пеменхат.

— Ты что, почтенный, наших ялхэдем никогда не видел?

— Чего-чего?

— Это ты про детей, что ли? — неуверенно спросил Карсидар.

— Про детей, про детей, — подтвердил Читрадрива. — Раз есть взрослые гандзаки, должны же они откуда-то появляться, чтобы губить честный люд. А тут, гляньте-ка — бегают голопузые ялхэдем! Самое время заподозрить неладное и понять, что у этих колдунов тоже есть семьи и всё такое прочее.

Хоть Читрадрива рассуждал с явным неудовольствием и из-под одеяла не высовывался, радовало то, что он хотя бы заговорил. И даже пытался передразнить Пеменхата.

— Так-то оно так, — согласился старик, однако подумав, выложил ещё одно соображение, которое, правду сказать, очень его смущало:

— Да только поговаривают, что вы… того… детей едите.

Карсидар поперхнулся очередным смешком и долго молча смотрел на Пеменхата. Лицо его при этом всё больше вытягивалось.

— Так что, я пытался сожрать Сола? — вполне серьёзно спросил Читрадрива.

— Нет, но…

— Или я чем-то обидел его?

— Нет, вы как-то сразу поладили, — начал оправдываться Пеменхат. — Но это и выглядело подозрительно.

— О боги, до чего суеверным идиотом ты оказался! — процедил сквозь зубы Карсидар.

— Это не я, — защищался Пеменхат. — Все так говорят.

— Выжившие из ума старухи! — злился Карсидар.

— Да не думал я, что среди нас людоед! — воскликнул Пеменхат. — Не думал! И в мыслях не держал. Просто я не доверял Читрадриве. Станешь тут недоверчивым, когда болтают такое…

— Ладно, успокойтесь оба, — примирительно сказал Читрадрива. — В конце концов, это не более чем забота о сохранении потомства. Так поступают даже животные, даже последняя неразумная тварь, не то что порядочные люди. И откуда старому гохи знать, что наши законы запрещают есть человечину!

— Правда? — искренне обрадовался Пеменхат.

— Поменьше слушай пустопорожнюю болтовню, старик, да повнимательней следи за супом. Не то мы точно без ужина останемся. И тогда уж придётся мне позабыть об извечных законах народа и поджарить тебя на костре вместо доброго быка.

Пеменхат опять всплеснул руками и бросился к котелку. Карсидар с облегчением захохотал. Смеялся, хоть и слабо, Читрадрива. Неприятный получился разговор, но нет худа без добра — гандзак стал понемногу приходить в себя.

Суп сварился. Попробовали разбудить Сола, но тот, не открывая глаз, замахал руками, пролепетал что-то неразборчивое, перевернулся на другой бок, спиной к костру, свернулся клубочком и засопел. Тогда Читрадрива встал, прикрыл его своим одеялом и сказал, подсаживаясь к костру:

— Ладно, пусть спит. Вымотался мальчик совершенно. Оставим ему суп в котелке, утром поест.

После этого некоторое время говорили ложки. Читрадрива тоже ел, правда, не слишком охотно, однако стремился не отставать от других. Когда перестук смолк, а на дне осталась лишь предназначенная Солу порция, Карсидар вытер губы рукавом, смачно причмокнул и заметил:

— А ты не разучился готовить, почтенный Пем.

— Конечно нет! Даже наоборот, расширил меню. Его светлость милостиво подарил мне парочку таких рецептов…

Пеменхат запоздало сообразил, что упоминать сейчас о князе, мягко говоря, не совсем желательно, и с беспокойством посмотрел на Читрадриву. Гандзак болезненно сжал губы, но промолчал.

— Значит, тебе понравился князь? — спросил Карсидар, словно не понимая чувств Читрадривы, который содрогнулся и весь съёжился.

— Ну, неплохой человек… Ну, и что с того? Зачем о нём говорить?..

Пеменхат выразительно глянул на Карсидара (может, он сообразит, в чём дело и замолчит), но тот продолжал, как ни в чём не бывало:

— Нет-нет, не увиливай. Я так понимаю, если ты не собираешься идти с нами в Ральярг, то вернёшься к Люжтену? Не так ли, почтенный?

«Далось тебе моё решение», — подумал Пеменхат, досадуя на непреклонность Карсидара. Вслух же сказал:

— Куда пойти потом, дело моё. Тебя это не касается.

— Ну, в Торренкуль ты возвращаться не станешь, голову тебе терять, как я понимаю, неохота, — принялся рассуждать вслух Карсидар. — Конечно, можно податься в другое место, Орфетанский край большой… Да только зачем? Есть клочок земли, зажатый меж таинственными горами, дикими территориями и двумя королевствами и управляемый благосклонно настроенным к тебе вельможей. Очень подходящий уголок! И тащиться далеко не надо. Станешь приближённым князя, будешь помогать Квейду водить караваны с драгоценностями. В общем, доживёшь свой век в достатке и почёте. Разве нет?

— Нет, — коротко возразил Пеменхат.

Ему понравилось, что Карсидар внял его немой мольбе и, по крайней мере, перестал называть Люжтена по имени… Но не рассказывать же Карсидару про Силипу! Он не говорил про неё никому. Никогда! Да и не с кем было откровенничать, если честно. Мастера — народ довольно грубый. Даже если попадаются среди них чувствительные и деликатные натуры, они вынуждены покрывать свою душу чёрствой коркой «мужественности». Цех такой.

А с Силипой вообще история особая…

— Но, почтенный Пем, разве пасть в бою, защищая принадлежащий хозяину груз, означает бедность и позорную гибель? Это разные вещи.

— Я стану трактирщиком, — сказал Пеменхат, перегнулся назад, вытащил из седельной сумки баклагу с вином, зубами вырвал пробку из горлышка и сделал добрый глоток.

Холодно. Снаружи холодно, внутри также морозит. В сердце… Дёрнул же чёрт Карсидара за язык!

— Как?! — изумился ничего не заподозривший Карсидар. — Опять трактирщиком?

Нет, всё же никудышный из него колдун! Куда ему до Читрадривы, который запросто угадывает самые потаённые мысли собеседника. Опыта нет. Ну, и ладно…

— Да, опять. Здесь будут в восторге от моих кулинарных способностей, особенно от грибных блюд. Я пару таких подлив знаю — пальчики оближешь, а потом и проглотишь! Как тебе, а? Собственные пальчики в грибном соусе! — Пеменхат надолго присосался к баклаге, потом громко захохотал. Получилось почти натурально.

А Читрадрива понял, что дело нечисто! Ишь как перекосило его. Ладно, чёрт их побери, заставили старика вспомнить Силипу, пусть теперь не жалуются. Особенно полукровка. Нюни распускать да больным прикидываться? Чего выдумал! Так ему и надо, колдуну проклятому.

— Болен ты, что ли? — произнёс Карсидар не очень уверенно. — Не пойму. Объясни толком, на что тебе сдалось такое дело? Не хочешь караванщиком — ну, я не знаю… Князь может сделать тебя доверенным лицом по особым поручениям, если ты так ему понравился. Тут приключений тоже хватит, можешь не сомневаться. Но харчевня… Стряпня, чад кухни… Постояльцы, которым надо угождать и перед которыми нужно бегать на цыпочках, точно ты и не человек вовсе, а дрессированная собачонка… Хоть убей не пойму!

Только Пеменхат влил в себя очередную порцию вина, как за спиной раздался голос Читрадривы:

— Неудивительно. Здесь замешана женщина, а ты не привык брать их в расчёт.

Пеменхат слегка повернул голову, отчего тоненькая струйка напитка протекла мимо рта и замочила ворот рубахи, и посмотрел на Читрадриву. Тот вытянул из тюка с вещами другое одеяло, закутался до подбородка и вновь улёгся на землю. Ишь умник!

Старик допил то, что ещё оставалось в баклаге, швырнул пустую посудину в костёр, отметил про себя, что вино у Векольда просто отменное, быстро ударяет в голову, и сказал с ехидным смешком:

— Верно, парень. Здесь замешана женщина, да не какая-нибудь потаскуха или зловредная бабёнка, которая присосётся к тебе и всю жизнь кровушку пьёт, а… Силипа. Так её звали. И я её любил!

Пеменхат так резко тряхнул головой, что в глазах на мгновение помутилось, а мозги заколебались и задрожали, как принесенное с ледника желе. Что он, желе никогда не делал…

Читрадрива страдальчески застонал. Старик злорадствуя процедил:

— Верно, колдун, ты угадал. Мы с Силипой любили друг друга так, как твой отец, светлейший князь Люжтенский, любил твою мать, безродную гандзу Ханаю. Что, не нравится? Ничего, послушаешь. Это по твоей милости я вспомнил про неё… то есть по милости твоего папаши, о чём рассказал старина Векольд… Тьфу, совсем запутался во всех вас!

Пеменхат плюнул в огонь, прямо на слегка обуглившуюся баклагу, удовлетворённо хмыкнул и продолжал:

— Только в нашем случае всё было немного наоборот. Так, совсем чуток. Это я был бесприютным сорвиголовой, мастером-голодранцем, а Силипа имела от рождения какое ни есть, но положение. Не как у твоих родителей, в общем, а наоборот…

При очередном упоминании о его родителях Читрадрива снова охнул.

— Слышь, старик, перестань, — попросил Карсидар, с некоторым запозданием понявший, что задетый за живое Пеменхат способен наговорить массу неприятных для Читрадривы вещей.

— А, пропади ты пропадом, провались!.. — Пеменхат нехорошо выругался (благо спящий Сол не слышал). — Мне, что ли, легко держать всё это в душе? Это годы, понимаешь? Годы длится! В себе носить!.. Послушаете, ничего смертельного. Я тебя пытался остановить, так теперь не жалуйся.

— Пусть говорит, — слабо отозвался Читрадрива. — Сейчас у меня скверное настроение, и даже если он будет лишь думать об этом, я всё равно услышу. Подслушаю его мысли — из какого-то нездорового любопытства…. И кстати, почтенный Пем, не упрекай зря Карсидара. Если бы вы тихо шептались в сторонке, я бы подслушивал вас. Опять же, из любопытства. А Карсидару не терпится понять, почему ты нас бросаешь. Так что говори, не стесняйся. Не обращай внимания на несчастного гандзака. Меня способно вылечить лишь время. Рассказывай, почтенный.

— А чего тут рассказывать, — вяло проронил Пеменхат, стянул с головы старую зелёную ленту, схватывавшую волосы, и сказал:

— Вот… Силипа мне её сшила. Такие дела…

Старик немного помолчал, тяжело вздыхая.

— Слыхал ли ты, мастер, про женщину-разбойницу? — спросил он затем Карсидара.

— Гм… Болтали что-то в этом роде, только я не верю.

— А вот и зря! — Пеменхат сокрушённо покачал головой. — Зря не веришь. Разумеется, болтают много всякого вздора, вот и ты частенько меня за это упрекаешь. Только женщина-разбойница — это правда. Полуправда то есть, коли хочешь. Истина наполовину.

…Далеко на востоке дело приключилось. И давно, слишком давно. Тебя, поди, на свете ещё не было. Так вот, сопровождал я однажды посланцев некоего графчика, которые везли драгоценные безделушки, когда в лесу на нас налетела шайка разбойников. Ну, драка завязалась, как всегда; это не слишком интересно. Не стоит рассказывать, что и как там было. Ты, Карсидар, превосходно знаешь, как поступать в таких случаях, а Читрадрива уже кое на что и посмотрел…

— Да-да, понятно, — донеслось из-под одеяла.

— В общем, всё шло своим чередом. Да только через пару минут я приметил, что командует всем — вы только представьте! — женщина. Держалась она немного в сторонке, но приказы отдавала не хуже заправского вояки. И я видел, как ловко вспорола она животы двум храбрецам, которые попробовали сунуться к ней. Ну, думаю, чудеса, да и только! Где ж это видано такое! Солдатня и прочие могут держать в отряде какую-нибудь юбчонку — для известных целей… но чтобы командовать!.. В тот момент нельзя было предсказать, чем кончится потасовка, и я решил снести голову бабёночке — пусть знает, каково соваться в мужские дела. А бандиты увидят, каково связываться со мной. Я направил лошадь к ней — она от меня. Выбились мы из общей свалки, и пустился я в погоню. Может, стоило метнуть нож, и дело с концом, но… в спину как-то неловко. Не люблю такого, это вроде как нечестно, драться надо лицом к лицу.

Ну, так я про Силипу. Всё же догнал её. Дорога там петлю делала, а около поворота утёс торчал. Вот к утёсу я её и прижал. Нож самый длинный вытащил и направляюсь потихоньку к ней, думаю, сейчас схватимся, попробуй и со мной такую штуку сделать, как с теми двумя солдатами. А она вдруг рукой дёрнула — и только сверкнуло! Нож бросила. Маленький такой, длинный и тонкий. И угодила прямо моему скакуну в артерию! Конь, естественно, на дыбы да и грохнулся оземь, ногу мне придавил. А чертовка рассмеялась звонко этак, заливисто, пришпорила свою буланую и поскакала прочь. Я ногу еле высвободил…

— Так она в коня нож бросила? — переспросил Карсидар. — В коня, не в тебя?

— В том-то и дело! — Пеменхат развёл руками. — Я о том же думал, пока ковылял назад к месту драки. И после размышлял, когда мы из леса уже выбрались. Ножик-то я рассмотрел внимательно. Хороший ножик, острый, как бритва. Я и сам обожаю ножи, так что толк в них знаю. Вижу, эта штучка специально для метания предназначена, с ней кто попало не управится. И точно в артерию! Так иногда везёт дуракам да начинающим. Только тут её жизнь на волоске висела, стала бы она рисковать, если бы начинающей была? Значит, целилась в коня. А если бы в меня, остался бы я там, у подножья утёса. Я-то, дурак, не ожидал от девчонки такой прыти. А она и руку не вскидывала, и к броску не готовилась вроде, кистью только слегка дёрнула — и нет коня! Этакий удар, я вам скажу — ого-го! Словно самого меня наповал сразила тем ножиком. Не шла она у меня из головы, всё я о ней думал… И не мог забыть её смех.

Старик вздохнул и ненадолго умолк, предаваясь воспоминаниям.

— Так что князя я понимаю, ой как хорошо понимаю! Ты, Читрадрива, уж прости дурака Векольда, только в отношениях твоих родителей он ни черта не понял. Никакое это не колдовство. Просто… я не знаю, как это словами передать… Удивление, что ли. Представляю, каково было его светлости, когда он хотел стегнуть наглую девчонку плёткой, а она перехватила её да в руке удержала. О, это особенная женщина! Такая же, как моя Силипа. Такая попадается на пути далеко не каждого мужчины, и хвала богам, если это случится! Это счастье, можете мне поверить. Характер — да, не из мягких, но с другой стороны…

Тут Ристо фыркнул. Стреноженные кони и мул стояли немного в стороне, мирно пощипывая травку. Теперь же конь Карсидара насторожился. В отблесках костра было видно, как он медленно поворачивает голову из стороны в сторону и обеспокоено поводит ушами.

— Ристо?.. — шепнул Карсидар, внимательно глядя на животное.

Конь снова фыркнул, раздул ноздри и переступил с ноги на ногу. Карсидар встал, шагнул к лошадям. Как вдруг Читрадрива выдохнул:

— Хойвем!..

— Что-что? — переспросил Пеменхат.

А Читрадрива мигом выскочил из-под одеяла, пнул ногой котелок, остатки супа из которого полились в костёр, и бросился к спящему мальчонке.

— Враги, — перевёл Карсидар и выругался.

— Плохо мне, вот и не почуял их вовремя, — сокрушался Читрадрива, расталкивая спящего Сола. — Гаси костёр!

Остатки супа пригорели и отвратительно воняли.

— Что? — всполошился проснувшийся мальчик. — Что случилось?

Как тут из темноты донёсся голос:

— Эй, вы, ни с места! Вы окружены. Попробуете дёрнуться — мы с вами по-другому поговорим.

Карсидар нехорошо выругался и крикнул:

— Это кто же такой здесь объявился?

— Неважно, — ответили из темноты насмешливо. — Кто бы я ни был, тебе и твоим дружкам конец. Вообще-то, меня интересуешь именно ты, остальных можно и отпустить… Но к чему лишние свидетели? А, Карсидар?

— Ты даже голос мой знаешь? — удивился тот. — Знаешь меня?

— А как же. Кто не знает самого лучшего мастера наших дней! Стоило тебе объявиться в Люжтене, немедля поползли слухи: Карсидар здесь! Карсидар там! Карсидара и товарищей принимает сам владетельный князь! Они обласканы светлейшим, в их честь дан пир горой, на котором…

Говоривший неожиданно умолк, затем продолжил после крохотной заминки:

— Хотя вы и сами знаете, что происходило в княжеской резиденции, и распространяться об этом — значит попусту тратить время. А у вас его и так почти не осталось.

Неизвестный захохотал, вслед за тем из темноты донёсся смех множества других людей.

— Это кто? — спросил Сол дрожащим голосом.

— Спокойно, спокойно, — прошептал Читрадрива, хотя чувствовалось, что он сам взволнован.

— Это за мной. Опять за мной, как в трактире, — сказал Карсидар. — И опять же, кому-то не терпится заполучить мою голову. Не дают людям покоя тридцать четыре жуда золотом!

— Ошибаешься, мастер, — последовал ответ. — Мне нужно побольше, чем остальным. Денег у меня немного, это правда. Но я хочу получить нечто такое, что просто за деньги не покупается.

— Хотелось бы знать, что именно, — крикнул Карсидар, а сам тихонько пошёл к месту, где были свалены в кучу их вещи и принялся искать на ощупь меч.

Пеменхат оценил его уловку, имевшую цель хоть чуть-чуть протянуть время. Со своими ножами он в походе не расставался, это не громоздкий меч Карсидара. От метательных сейчас проку мало — слишком темно. В противном случае их без всяких разговоров перестреляли бы из луков, как куропаток. А самый лучший из длинных ножей он уже сжимал в правой руке.

Впрочем, незнакомец тоже понял намерение Карсидара. Он препротивно хихикнул и сказал насмешливо:

— Ладно, ладно, вооружайтесь, это вам не поможет. У меня тут достаточно людей, чтобы справиться с вами. А если ты так горишь желанием узнать, что же мне нужно, отвечу: титул и замок. Я самый младший в роду, и если начну убивать одного за другим братьев, чтобы постепенно завладеть наследством, это займёт слишком много времени…

Карсидар уже вытянул меч и теперь совал что-то в руки Читрадриве. Тот отнекивался и шептал, что совершенно не умеет драться, даже топором, вот разве что ножом… да и то вряд ли. Сейчас он плохо себя чувствует, не то перенёс бы их отсюда, как под Торренкулем…

— …Если же я захвачу тебя в плен, возьму живого, если приволоку к королю Орфетана, он не откажет мне в милости. Он даст мне титул, дарует ленное владение, да и деньжат подбросит, я полагаю.

— Уж не думаешь ли ты, что нас так легко захватить живьём? — спросил Пеменхат. Для верности он достал второй длинный нож и теперь осторожно разминал кисти рук.

— Зачем мне старый обжора, вшивый мальчишка и проклятый колдун! — рассмеялся неизвестный. — Это голова Карсидара нынче в цене, а не ваши головешки. Вас просто прикончат…

«Так что же не приканчивают?» — едва не спросил Пеменхат, как вдруг сообразил, в чём дело. «Зачем мне проклятый колдун», — сказал неизвестный. Так и есть! С ними Читрадрива, и его боятся. Точнее, боятся его колдовства. И как ни противна была Пеменхату эта идея, он шагнул к Читрадриве и зашептал:

— Эй, слушай… Ну, сделай же что-нибудь! Теперь в самый раз, ты знаешь, как я…

Но Читрадрива ответил коротко:

— Не могу, — и выронил топор, который Карсидар всё же сунул ему в руки.

— Так попробуйте прикончить! — бросил вызов невидимым противникам Карсидар, а сам быстро зашептал:

— Вот что, этот ублюдок нас откуда-то знает. Судя по оговорке насчёт пира, он был тогда в замке. Сколько с ним людей, неизвестно. Стрелять не станут, слишком темно, своих перебьют, да и меня укокошат, а я нужен живым. Не нападают, потому что боятся колдовства, дело ясное. Значит, будем прорываться. Действуем так: я сзади, Пем впереди, Сол с Читрадривой в середине. Главное — не нарушать порядок. Вещи…

Внезапно Карсидар умолк и зашипел сквозь зубы.

— Что ж, сейчас мы выпустим вам кишки и намотаем их на ветки деревьев, — пообещал неизвестный, но пока всё оставалось по-прежнему.

А Пеменхат понял, что случилось с Карсидаром — Ристо! Ноги у коня спутаны, значит, он попадёт к этим ублюдкам. А разве настоящий мастер бросит верного коня?!

Зато растерявший всю свою проницательность, отчаявшийся Читрадрива в ситуации не разобрался. Воспользовавшись неожиданно возникшей паузой, он сказал:

— Глупости. Раз меня боятся, я пойду первым.

И, отстранив Пеменхата, шагнул во тьму.

— Куда?! — рявкнул старик, но было поздно.

Инстинктивно он почувствовал, что перед Читрадривой кто-то есть. Обе руки Пеменхата были заняты длинными ножами, выхватить и метнуть короткий он бы не успел, настолько быстро всё произошло. И ему оставалось лишь одно — прыгнув вперёд, оттолкнуть Читрадриву. А в следующий миг в его правое плечо вошло лезвие меча.

Пеменхат захрипел и повалился наземь. Тут же в воздухе загудела сталь, нападавший отрывисто взвизгнул и рухнул рядом со стариком. Карсидар зацепился в темноте за его ногу, но не упал, устоял. Со звонким стуком скрестились мечи, высекая искры. Вновь закричал поверженный противник…

А над Пеменхатом склонились Сол и Читрадрива. Верно, от боли у него помутилось сознание, потому что ему показалось, что глаза гандзака загораются хищным оранжевым огнём, точно глаза голодного волка.

— Зачем ты это сделал? — проскрежетал Читрадрива. — Ты же терпеть меня не можешь. А толку от меня сейчас никакого, одна обуза…

— Дурак, — сказал Пеменхат. Дыхание с хрипом вырывалось из горла. — Ты спас меня тогда, в лесу… Карсидар рассказал, что это ты… и в трактире. А разве я неблагодарная свинья? Надо платить…

Пеменхат умолк и закрыл глаза. Силы быстро покидали его. Он чувствовал, что, припав к нему, плачет вздрагивая Сол, слышал, как Карсидар дерётся с кем-то на мечах…

Вроде бы сделалось светлее. Что это? Люди говорят, когда умираешь, возникает яркий свет. Неужели это… конец? Лязг мечей смолк. Сол перестал плакать. Зато бешено заржали стреноженные кони. И раздались вопли…

Старик едва сумел разлепить веки. И понял, что у него начался бред. Мимо растерявшегося, опустившего меч Карсидара медленно шёл Читрадрива. Его фигура казалась гигантской, она заслоняла редкие деревья, возвышалась над горами. Читрадрива сжимал в руках огромный меч, испускавший бледный голубоватый свет. А на указательном пальце правой руки ослепительно сверкала яркая голубая звезда. Враги в ужасе падали перед ним на колени, валились под ударами меча, точно снопы от порывов урагана, кое-кто пытался удрать…

Чёрный ледяной ветер подхватил и играючи закружил Пеменхата. Старик почувствовал, что проваливается в бездонную пропасть, и потерял сознание.

…Он сидел на траве, держа на коленях голову Силипы. Изуродованные клещами палача руки жены тянутся к нему, ощупывают рану на плече.

— Пем, дорогой… я ухожу. Нет сил… Обещай мне, что всё будет, как мы мечтали… Всегда…

— Да, родная, ненаглядная моя.

— Ненаглядная… С одним глазом? Кому я такая…

Она вся напряглась, вытянулась — и застыла. Как-то сразу окаменела. Сердце нестерпимо болит. А плечо прямо огнём жжёт…

Стоп! Ведь тогда он был ранен в левое бедро, до сих пор шрам остался, перед дождём ноет. Как же так?..

— …должен выжить. Я уже сделал всё, что мог. Рана, конечно, тяжёлая, но старик силён, хоть и потерял много крови.

Пеменхат почувствовал, что ему действительно очень холодно, и открыл глаза. Было ещё довольно темно, но небо уже приобрело слегка зеленоватый оттенок, как бывает в ненастную погоду перед рассветом. На этом фоне чётко вырисовывались три силуэта, два больших и один поменьше. Кажется, все живы.

— Вот, уже очнулся.

Это голос Читрадривы, он прямо перед ним. Пеменхат со стоном приподнял голову и увидел, что на указательном пальце гандзака до сих пор надет перстень, только теперь вправленный в него камень не горит, а время от времени вспыхивает голубыми искорками. Князь Люжтенский рассказывал что-то там насчёт перстня. Неужели тот самый? Верно, Векольд отдал его Карсидару.

— Где те? — прежде всего спросил Пеменхат, хотя ответ знал наперёд.

— Они были, и их нет, — неопределённо сказал Читрадрива, памятуя нелюбовь Пеменхата к его методам.

— Наколдовал, значит, — сказал старик и тяжело вздохнул.

— Если бы! — вмешался в разговор Карсидар и смущённо кашлянул. — Жаль, ты не видел наихрабрейшего воина всех времён в деле. Он рубил налево и направо, и ни мечи, ни стрелы его не брали. Даже у меня так не получилось бы. Прямо как в сказке!

— Рубил? — слабо удивился Пеменхат и вспомнив обрывки бреда поинтересовался:

— А где ты меч взял? Или топором бился?

— Подобрал. — Читрадрива вытянул перед собой оружие, смущённо повертел им и добавил:

— Это меч того мерзавца, который ранил тебя. Неплохая штучка. Вот Карсидар ещё научит меня фехтовать…

— Ты и так умеешь, — перебил его Карсидар.

— Но с камушком на пальце, — поправил Читрадрива и повернул руку так, чтобы Пеменхат как следует рассмотрел перстень.

— Значит, всё же колдовство, — прошептал старик.

— Да уж. Наш герой и не заметил, что пока сброд разгонял, попутно пару деревьев перерубил. Этот, — Карсидар пнул ногой лежавший рядом труп, — перед вылазкой меч наточил, так на лезвии ни единой зазубринки не осталось. Представляешь?

— Кто же их привёл? — спросил Пеменхат.

Карсидар цыкнул сквозь зубы, Читрадрива кашлянул в кулак, а Сол сказал:

— Чаток.

— Как я понимаю, этому болвану не давала покоя мысль, что я вернусь на хутор и отобью у него наследство, — пояснил Карсидар. — Настоящий идиот. Но, поскольку он указывал нам дорогу, то лучше всех знал, куда мы направились. Видимо, сразу после нашего отъезда в Толстом Бору объявился отряд наёмных головорезов. Их возглавлял один недоносок, чью постную рожу я мельком видел в замке. Ленное владение ему подавай, видите ли!

Карсидар мотнул головой и презрительно фыркнул.

— И выбрал же момент, подлец! Если бы он попробовал сделать это раньше, полагаю, князь бы ему голову снёс.

— А так её срубил Читрадрива, — с уважением сказал Сол.

Гандзак смущённо потупился и с непередаваемым выражением произнёс:

— Видел бы это папаша, думаю, остался бы доволен мной.

Пеменхат хотел поддержать его, сказать, что так и надо, что хватит злиться на князя за воображаемое преступление и пора отнестись к нему как должно. Но Карсидар неожиданно произнёс:

— Кстати, в княжеском замке я видел один интересный портрет. Я всё не мог понять, на кого похож изображённый на нём дворянин. А теперь понял — на тебя, Читрадрива. Это же твой родственник.

— Ага, вот что ты… имел в виду… — заговорил Пеменхат, но обессиленно умолк. От правого плеча по телу уже полз жар, а руку он и вовсе не чувствовал.

— Тебе становится хуже, — заметил Читрадрива. — Сол отвезёт тебя назад, на хутор.

— Я с вами! — запротестовал было мальчик, но Карсидар сказал безапелляционным тоном:

— Читрадрива дело говорит. Во-первых, почтенному Пеменхату нужен покой и уход. Ты же не допустишь, чтобы твой хозяин умер?

— Я и по дороге могу помереть, — обронил старик.

Однако Карсидар неумолимо продолжал:

— Во-вторых, мы поднимаемся всё выше в горы, продвигаться дальше с лошадьми становится трудно. Думаешь, мне не жаль расставаться с Ристо? Но приходится. Отведёшь его на хутор и накажешь Векольду от моего имени, чтобы хорошенько заботился о коне. И в-третьих, старым бездетным людям невесело будет без сына. Чаток погиб, я с Читрадривой ухожу в Ральярг, и ещё неизвестно, вернусь ли назад. Поэтому не ходи с нами, а возвращайся в Толстый Бор и оставайся со стариками. Я так приказываю, мальчик. И боюсь, иного выхода у тебя попросту нет.

Сол обиженно засопел, насупился, но ничего не ответил.

— Вот и славно, — сказал Карсидар и пошёл к тому месту, где изредка позвякивали сбруей стреноженные кони.

Через некоторое время он вернулся, ведя под уздцы Ристо и маленькую лошадку Сола. Лошадь гандзака и мул трусили следом.

— Читрадрива, помоги.

Вдвоём они осторожно усадили Пеменхата в седло, потом надёжно привязали его, чтобы раненый не свалился по дороге, если потеряет сознание. Карсидар дал Солу узелок с припасами и флягу с водой. Читрадрива навьючил на мула лишние вещи.

— Давай, парень, не мешкай. Будем надеяться, почтенный Пем поправится, и когда-нибудь мы ещё свидимся, — такими словами напутствовал Сола Карсидар.

Мальчик нехотя вскарабкался на спину своего конька и совсем уже собрался тронуться в путь, когда впавший в полусонное оцепенение Пеменхат неожиданно очнулся и попросил:

— Погодите минутку… Я не дорассказал про Силипу.

— Некогда, некогда, — запротестовал Карсидар, но Пеменхат упрямо стоял на своём:

— Я должен… Иначе… мне будет тяжело. Надо!

— Это бессмысленно…

— Пусть уж расскажет, — решил Читрадрива. — На это уйдёт меньше времени, чем на препирательства.

— Так вот… Она сколотила шайку не от хорошей жизни, с ней несправедливо обошлись… — заговорил Пеменхат, время от времени облизывая пересохшие губы. — А на самом деле мечтала о семье… о тихом мирном житье… Я вернулся и нашёл её. И увёз. Мы зажили, как она хотела. Я как раз был тогда при деньгах, много де…

Дыхание сбилось, некоторое время он отрывисто и сухо кашлял. Боль колотилась в плече как пестик в ступе, жар стучал в затылок.

— Короче, почтенный! — взволнованно попросил Карсидар. — Ты и без того крайне слаб.

— А я и так коротко. Словом, я открыл трактир… тогда, в первый раз. Но как-то я был в отъезде, а за мной нагрянули… Они искали меня. Хотели награду за голову. Как за твою, мастер. Но там была Силипа…

Старик отрывисто охнул.

— Они забрали её и сожгли трактир. Я вернулся, меня едва не схватили. Но я пошёл туда… перерезал всех как цыплят…

— Ну и что? Быстрее! — не вытерпел Карсидар.

— Силипа… Я не успел. Она умерла у меня на руках. И ребёнок родился мёртвый, но это пока они её…

Пеменхат окинул слушателей бессмысленным помутившимся взором.

— И когда она умирала, то попросила, чтоб я жил как приличный человек… всегда. Чтобы содержал трактир, а не мотался по дорогам. Я старался, честно старался. Но вышло так, что я… — некоторое время Пеменхат беззвучно открывал и закрывал рот, наконец прохрипел:

— …умер на большой дороге.

— Ты и в самом деле помрёшь, если не прекратишь болтать, — раздражённо сказал Карсидар. — Это всё? Ты уже кончил?

Он так ничего и не понял. Молодость, молодость!..

— Ты прав. Это бессмысленно, — сказал Пеменхат, устало опускаясь вперёд и обнимая руками шею Ристо.

— Эй! Ты жив? — заволновался Карсидар, обманутый темнотой. — Ответь, Пем!

— Жив, жив, — поспешил успокоить его Читрадрива.

— Тогда езжайте.

Карсидар развернул Ристо мордой в ту сторону, где должен был находиться хуторок, что-то шепнул ему в ухо, звонко хлопнул по крупу, и гнедой затрусил вперёд. За ним последовали мальчик на низкорослой лошадке, навьюченный мул и лошадь Читрадривы.

— Смотри, накажи Векольду, чтобы заботился о нём, — услышал Пеменхат слова Карсидара и, прежде чем впасть в забытье, подумал: «Интересно, кого он имеет в виду — меня или Ристо?»



Глава XI

ПАСТЬ ДРАКОНА

— Постой, дай отдышаться.

Карсидар обернулся и, увидев, что Читрадрива едва передвигает ноги, остановился. Минуты через полторы гандзак нагнал его, и оба опустились на широкий плоский валун, забрызганный светло-коричневыми пятнами лишайника.

— Одел бы перстень, — посоветовал Карсидар, прислушиваясь к тяжёлому, с присвистом дыханию спутника.

— Ну да, ещё чего! Так понемногу привыкнешь к этой штуковине, что потом и не проживёшь без неё.

— Ты хочешь сказать, что проживёшь без неё, если будешь так выматываться? — не без некоторой доли ехидства спросил Карсидар.

Оба рассмеялись этой не слишком весёлой и не совсем удачной шутке.

— Ладно, тогда брось свой дурацкий меч, легче будет идти, — уже вполне серьёзно предложил Карсидар.

На досуге он придирчиво изучил оружие, которым Читрадрива чрезвычайно гордился, и в конце концов вынес безапелляционный приговор: меч дрянной, для серьёзной битвы не годится. Бывший хозяин обзавёлся им исключительно потому, что не был в состоянии раздобыть более приличный. Читрадрива возражал, что это боевой трофей, и сражаться им, имея перстень, — одно удовольствие. Ясное дело, ему чрезвычайно льстило осознание факта, что он, возможно, стал единственным гандзаком из живущих ныне, который дрался настоящим оружием и одержал с его помощью настоящую победу. Проще говоря, этот меч ему очень понравился.

Вот и сейчас Читрадрива упрямо мотнул головой и сказал:

— Ни в коем случае.

— Но если так пойдёт и дальше, ты свалишься от усталости и околеешь, прежде чем мы найдём проход в Ральярг.

— Нет. Просто должен быть какой-то другой путь, ведущий в Риндарию. Определённо, так оно и есть, — сказал Читрадрива, наклонился, зачерпнул пригоршней снег и приложил к разгорячённому лбу. — Не мог же ты, будучи маленьким ребёнком, столько времени мотаться по этим проклятым горам без еды и питья и остаться в живых.

— Почему без питья? А снег? — спросил Карсидар.

— Ну, снег — да, но пища…

Читрадрива благоразумно умолк, потому что есть хотелось ужасно, а припасы приходилось экономить. Здесь не было никакой дичи, лишь изредка попадались странные тёмно-оранжевые ягоды. Сперва они не трогали их, но когда начал одолевать настоящий голод, всё же решились. К счастью, ягоды оказались съедобными, но не насыщали, а лишь временно притупляли ноющую боль в желудке. Поэтому есть нормальную пищу было необходимо хотя бы раз в день, иначе в таких условиях просто не выжить.

— Послушай, шлинасехэ, а может, ты всё-таки вспомнишь, как шёл тогда? — со слабой надеждой спросил Читрадрива. — То есть, не шёл, а бежал.

— Я ничего не помню, — вздохнул Карсидар. — Но если мы терпеливо обследуем каждый закоулок, каждое ущелье, заглянем за каждый уступ, уверен, в конце концов найдём то, что ищем.

— Найти-то найдём, — согласился Читрадрива. — Да не было бы слишком поздно.

— Ничего, потерпишь, раз не желаешь бросать лишнюю ношу, — ободрил его Карсидар. — Много лет назад я не погиб, и сейчас мы не пропадём. Тем более вдвоём. И тем более, мы не дети.

Этот поворот разговора нельзя было назвать удачным. Оба вспомнили Сола, а также нелёгкое дело, которое ему предстояло выполнить. Отвёз ли мальчик раненого Пеменхата в Толстый Бор? Доехал ли старик до места живым, не скончался ли от полученной раны в дороге? Читрадрива сделал для него всё, что мог, но слишком уж тяжёлой была рана. И беспокойство за жизнь и здоровье мальчика и Пеменхат не покидало их.

— Слышь, гандзак, а почему ваш народ так называется? — спросил Карсидар о первом, что пришло в голову, лишь бы отвлечься от опасной темы.

— Наш народ, ты хотел сказать?

Карсидар понял, что Читрадрива вновь пытается втянуть его в осуществление своих планов. Однако спорить с ним не было никакого желания, и он не очень охотно согласился:

— Ну… допустим, наш народ.

— Давным-давно мы кочевали по степям, и гохем казалось, что так звенят подковы на копытах наших лошадей. Оттого слово «гандзак» такое звучное, в нём будто…

Неподалёку справа раздалось словно бы глухое медвежье ворчание. Неужели обвал?

— Обвал, что ли, — неуверенно предположил Читрадрива.

— Очень может быть, — согласился Карсидар. — Надо пойти посмотреть, а то вдруг и дороги впереди нет. Тогда надо поворачивать.

Однажды они уже свернули. Что, если придётся менять маршрут снова? Или спускаться вниз…

Карсидар встал, поплотнее завернулся в одеяло и пошёл к уступу скалы, уходившей отвесно вверх. За ним поплёлся Читрадрива. Жалкие, предельно вымотавшиеся и измученные, они ни капли не походили на отважных путешественников, задавшихся великой целью поиска легендарного Ральярга, затерянного высоко в горах.

Загадочный звук повторился. Только теперь он больше напоминал не ворчание рассерженного медведя, а слившиеся воедино глухие удары. Чёрт возьми, кажется, в самом деле обвал!

Карсидар первым обогнул уступ — и остановился, как вкопанный.

— Ну, что там? — нетерпеливо спросил шедший следом Читрадрива.

— Потрясающе!..

Впрочем, Читрадрива уже нагнал его и теперь сам мог воочию любоваться открывшейся взору величественной картиной. В нижней части крутого горного склона зиял провал огромной пещеры, из неестественно-чёрных недр которой время от времени вырывался тот самый неясный рокот, который путники поначалу приняли за шум обвала. В глубине пещеры вспыхивали и тут же гасли лиловые отблески.

— Пасть дракона, — сказал наконец Читрадрива. — Это действительно похоже на рассказы стариков.

— Значит, Ральярг существует на самом деле, — задумчиво отозвался Карсидар, и было не совсем ясно, спрашивает он об этом товарища или просто рассуждает вслух.

— Риндария, — поправил Читрадрива. — Раз ты признаёшь, что принадлежишь к племени анхем, учись говорить по-нашему.

— А ты хочешь научиться фехтовать. По-нашему, — поддел его Карсидар.

Читрадрива, однако, не отреагировал на явную издёвку, а сбросив одеяло, уронив на снег узелок с едой и расправив плечи, медленно зашагал к пещере.

— Ты куда? — спросил Карсидар, хотя намерения товарища были понятны и без слов.

— К дракону в пасть. Или в брюхо, — ответил Читрадрива насмешливо, видимо, решив отыграться за выпад насчёт фехтования.

— Так сразу? Не раздумывая?

— А чего тут думать!

И то правда: чего? Не эту ли пещеру они искали? Не сюда ли направились с далёкого севера? И вот — дошли. Пеменхат ранен, может быть, умер. Сол вернулся в Толстый Бор и будет отныне прилежно изучать виноградарство, а возможно, когда-нибудь попадёт и на княжеский двор. Лошадей нет, Ристо нет, припасы на исходе…

А они дошли! Вдвоём, вдоволь наскитавшись по горам, отчаявшись в успехе, но всё же дошли! Так зачем раздумывать?

— Можешь оставаться здесь, коли хочешь. Я не тяну тебя на верёвке.

— Ладно, не обращай внимания. Это я так, — примирительно сказал Карсидар, тоже бросил лишние вещи и направился к пещере. — В крайнем случае, можно идти в Ральярг…

— В Риндарию, мастер.

— …ну, в Риндарию не сразу, а для начала посмотреть, что там и как. Верно?

Читрадрива пренебрежительно хмыкнул. Что ещё за колебания у Карсидара! Что на него нашло?..

Но выяснять это было недосуг. Читрадриву ждала Риндария, попасть в которую он мечтал, возможно, с самого раннего детства. И вот его мечты так близки к осуществлению!

При их приближении пещера точно затаилась. Вспышки лилового света прекратились, отдалённый рокот смолк.

— Того и гляди набросится, — пошутил Читрадрива.

И путники ступили под свод пещеры. Шаг, ещё шаг… Вроде ничего опасного. И ни капли необычного…

А это что такое?

Карсидар вплотную приблизился к стене пещеры и принялся рассматривать необыкновенные лиловые наросты на ней. Вытянул руку, осторожно коснулся…

Скользкая поверхность наростов ожила, по ней побежала цепочка странных точечных огоньков. Карсидар отдёрнул руку, но тут будто кто-то невидимый схватил его за ухо, вывернул голову вбок и поволок вглубь пещеры.

— Эй, пусти! — услышал он отчаянный вопль Читрадривы и скосив глаза увидел, как он упирается, выгибается, но шаг за шагом идёт вперёд.

— Меня тянут за пояс, — крикнул Читрадрива. — Но не вижу, кто…

И они поняли одновременно!

— Серьга! — крикнул Карсидар.

— Перстень! В кармашке! — заорал обрадовано Читрадрива. Он с трудом вытащил непослушными пальцами меч, видимо, собираясь разрезать пояс.

— Не дури, перстень мой, — предупредил Карсидар, разгадавший намерение Читрадривы. Он пытался остановиться, уцепившись за стену, но она была очень скользкой и холодной, точно покрытая льдом. А лёгкий, почти неощутимый поначалу ветерок, проникающий из устья вглубь, всё крепчал, толкал в спину и заставлял шаг за шагом углубляться в неизвестность.

— Нас засасывает! Это уж точно похоже на живого дракона! — воскликнул изумлённый Читрадрива.

И в этот момент раздался крик:

— Мастер Карсидар! Читрадрива! Это я!..

Ветер ударил бешеным порывом, повалил с ног. Карсидар обернулся и увидел, что у входа застыл поражённый Сол, державший под уздцы его любимца Ристо. В мозгу мигом возникло множество вопросов, но задать их не было ни времени, ни возможности.

— Ты откуда?! Куда?! Назад!!! — захлёбываясь ветром, заорал Карсидар.

Заслышав голос хозяина, конь взвился на дыбы и бешено замолотил в воздухе передними ногами. Сол повис на уздечке, пытаясь усмирить взбесившееся животное. Ристо рванулся вперёд, мальчик выпустил узду и остался лежать у входа, распластавшись на каменном полу и мёртвой хваткой вцепившись в щербинки камня, потому что ветер мог запросто втянуть в пещеру также его.

Какой мастер не любит своего коня?!

Забыв обо всём на свете, Карсидар сделал движение навстречу Ристо и, изогнувшись в воздухе, каким-то чудом умудрился поймать кончик повода.

А их уже оторвало от пола, подняло в воздух и стремительно несло в бездонные недра пещеры. Её стены переливались фиолетовыми огнями, сокращались, дышали и ухали. Ристо отчаянно ржал и бессмысленно перебирал ногами.

— Ма-а-а-а-сте-е-е-ер!.. — перекрикивая неистовый гул завопил Читрадрива.

Карсидар же ещё раз рванулся к коню, пытаясь дотянуться до шеи животного.

И тут случилось невероятное! Неведомые силы, вцепившись в тело Читрадривы, скрутили его наподобие мокрой тряпки и размазали в мерцающем лиловом воздухе. Карсидар задохнулся криком.

Если бы он знал, что Читрадрива видел и после готов был поклясться всеми богами, имена которых только мог припомнить, как затвердевший до состояния железа ветер полосует на куски его, Карсидара, вместе с Ристо, растирает в прах и обращает в ничто их жалкие останки…

Но Карсидар не знал этого, как, впрочем, не знал ничего и Читрадрива, вдруг поверивший, что они в самом деле угодили в пасть легендарного дракона.




ЧАСТЬ ВТОРАЯ

ДО ПОСЛЕДНЕГО МОРЯ


Глава XII

ЛЮДИ В КОЖАНЫХ ДОСПЕХАХ

Что-то мягкое и мокрое коснулось тыльной стороны его правой кисти, и Карсидар, тихо вскрикнув, с ужасом отдёрнул руку. Темнота слабо завибрировала и отозвалась негромким, но таким знакомым «хррр-ри!»

— Ристо? — слабым голосом спросил Карсидар.

Темень вокруг — хоть глаз выколи. Да и есть ли у него глаза? Есть ли руки, ноги, голова, туловище? Вдруг ему только кажется, что он жив и имеет тело, а на самом деле превратился в бесплотный дух, обречённый неприкаянно странствовать во мраке? Или того хуже — попал в обитель чёрных богов преисподней…

— Это ты, Ристо? — повторил Карсидар уже громче.

— Гррххх, — подтвердил конь, вслед за чем легонько звякнула сбруя — очевидно, он мотнул головой.

«Жив, жив, — с облегчением подумал Карсидар. — Жив, мой верный товарищ».

Впрочем, жив ли? Скорее, угодил в этот кромешный ад вместе с хозяином, бедолага. И с товарищем хозяина…

Тут перед глазами Карсидара встала ужасная картина: вцепившиеся в тело Читрадривы неведомые демонические силы скручивают его, точно мокрую тряпку, и размазывают по стенам пещеры, как ложку вязкого мёда по куску хлеба…

Из пустого желудка к горлу покатил тошнотворный комок. Карсидар почувствовал неудержимый позыв к рвоте, согнулся пополам и страдальчески сморщился. Его бы непременно вырвало, если бы перед тем, как войти в пещеру, он хоть немного поел. Но они с погибшим Читрадривой голодали уже несколько дней кряду, поэтому Карсидар лишь надрывно закашлялся, несколько раз сплюнул на землю горькую от жёлчи слюну и сел, тяжело дыша.

Фу, что за гадость! А ведь он уже не мальчишка, всякое успел повидать. Вспомнить хотя бы, что представлял собой берег Озера Десяти Дев на утро после завершения знаменитой Кандлибской битвы! Это был тот редкий случай, когда король Орфетана своим высочайшим вердиктом прощал любые прошлые прегрешения против короны и королевских верноподданных всякому, кто согласится встать под его знамёна. Естественно, первыми среди наёмников он желал видеть мастеров. А первым из мастеров жаждал заполучить Карсидара! Тот не один день думал, взвешивал, прикидывал так и этак. Ведь в королевской рати должны были находиться вельможи, объявившие солидные награды за его голову. И среди мятежных дворян их было немало. А от дикарей вообще никому не поздоровится — ни бессчётному сонму врагов, ни горстке ненадёжных временных союзников, ни считанным друзьям.

В конце концов, после долгих колебаний, Карсидар решился откликнуться на зов Лормика Пятого. Хотя риск был огромен. Пока шла подготовка к походу, никто не решался нарушить королевский указ. В дороге также было относительно спокойно — его величество пригрозил, что если кто бы то ни было предпримет попытку сведения личных счётов, его без суда и следствия вздёрнут на ближайшем дереве, как распоследнего бродягу. Зато во время битвы Карсидару несколько раз стреляли в спину и даже слегка задели левое плечо.

Но всё это сущие пустяки по сравнению с панорамой берега, открывшейся взорам уцелевших воинов следующим утром! Особенно сильно Карсидару врезалось в память перерубленное пополам тело, точнее, верхняя половина туловища всадника из дикарей. По всей видимости, перед смертью он крепко сжимал левой рукой уздечку, потому что обрубок тела так и лежал с вытянутой рукой. Внутренности вывалились из чрева, пока конь волок останки дикаря по земле. Печень была раздавлена, очевидно, кто-то на неё наступил… застывшие в остекленевших глазах ужас и боль…

А от Читрадривы и того не осталось!

Карсидара снова стошнило жёлчью, но судороги в животе длились недолго и вскоре отпустили его. Только голова сильно кружилась, да во рту было нестерпимо горько. Попить бы, прополоскать глотку. А чем?

Карсидар попробовал подняться, пошатнулся и вновь осел на землю…

Стоп!!! На землю?!

Ну да, никакое это не брюхо дракона. И не преисподняя. Просто темно, хоть глаз выколи.

Карсидар ощупал лицо. С лицом, похоже, всё в порядке, оба глаза тоже целы. Просто от испуга, от необычайности всего пережитого, что так внезапно обрушилось на неосмотрительно сунувшихся в проклятую пещеру путников, он сразу не разобрался в случившемся, не понял, что к чему. Думал, ослеп или заживо угодил в страшно подумать какое место. Об этом боязливо поговаривал иногда старина Пем. Эх, его бы сюда…

Невидимый в темноте Ристо обеспокоено фыркнул, переступил с ноги на ногу, опять звякнула сбруя. Карсидар ощупал всего себя и убедился, что он вроде бы цел и невредим. Только под ложечкой сосёт и во рту ощущается страшная горечь. А так даже меч при нём. И рукавный арбалет в порядке. Чудеса, да и только!

Карсидар на ощупь добрался до коня. Уцепившись за стремя, он подтянулся, нащупал в темноте седельную сумку, расстегнул, достал флягу, открыл… Да так и замер.

Постой-постой, это что ж получается?! Ведь они вошли в пещеру… или в пасть дракона — чёрт его знает, куда, в общем… Дул страшный ветер, мальчишка привёл коня…

Но теперь-то они с Ристо не в пещере!

Тогда где же, чёрт возьми?! Впрочем, если верить оставшемуся неведомо где Пеменхату, чёрт-то как раз и может взять — с такими присказками следует быть поосторожнее.

Эх, если бы только нечистый дух! Людей, людей следует опасаться больше всякой нечистой силы — уж в этом Карсидар успел убедиться неоднократно. Разве не люди постоянно охотились за его головой? Устраивали ловушки, засады. Как недавно в предгорье.

Карсидар прислушался. Нет, кажется, кроме дыхания Ристо ничто не нарушало могильной тишины этого места. Или глаза не успели привыкнуть к темноте? Или он ещё не вполне оправился после пережитого?

Хотя звуки…

Да, точно, эха нет. Он не в пещере. И не в горах. Карсидар задрал голову кверху, как следует пригляделся и с огромным облегчением увидел частично затянутое облаками звёздное небо. Странное небо!..

Мимолётное чувство облегчения сменилось тревогой. Звёзды в небе сплетались в совсем незнакомые узоры — загадочно-странные, до боли чужие… Впрочем, решил Карсидар, с небом можно разобраться попозже. Сейчас самое главное, что он жив! Точно жив и находится под открытым небом, пусть и чужим, незнакомым. Вероятно, он где-то в степи. Вот и лёгкий ветерок потянул, лёгенький такой ветерочек, едва ощутимый…

А что это за странный запах? Карсидар принюхался. Похоже на горьковатый дымок. Костёр?..

Ристо фыркнул, позвенел сбруей и сделал пару шагов влево. Карсидару почудилось, что конь напряжённо вытянул шею в ту сторону, раздул ноздри. Тоже чует незнакомый запах? Ох, неладно дело!..

Карсидар насторожился, как охотничья собака, которая на мгновение замерла, перед тем как взять след.

Конь приглушённо, протяжно заржал.

— Что, Ристо? — одними губами шепнул Карсидар. — Опас…

Темноту пронзил тоненький, но отчётливый свист. В следующий же миг конь взвился на дыбы и издал душераздирающий звук, близкий скорее к бешеному рёву хищника, чем к лошадиному ржанию.

— Ри-сто-о-о!!! — крикнул Карсидар, бросаясь вперёд.

Рука сама скользнула к мечу. Но неведомая сила вдруг охватила его поперёк туловища, прижала к бокам руки, дёрнула назад. Карсидар споткнулся и с проклятием нелепо грохнулся наземь. Кто-то невидимый испустил радостный клич, ему ответили другие. «Не меньше пятерых», — отметил про себя Карсидар, изо всех сил пытаясь разорвать стянувшие его путы и достать меч. Однако сделать это ему не удалось.

Конский рёв заглушал тоненький свист, и Карсидар чувствовал, как незримая сеть опутывает его всё сильнее. Он предпринял тщетную попытку вскочить, затем, потерпев неудачу, попробовал выстрелить из рукавного арбалета в том направлении, откуда вроде бы кричал один из нападавших. Нужно было быть предельно внимательным, чтобы не задеть Ристо. Но не причинив никому вреда, арбалетная стрела бесследно канула во тьму. Бесполезно…

Протяжные, слегка мяукающие (по крайней мере, так показалось Карсидару) голоса наперебой затараторили прямо над ним, скрученным по рукам и ногам, бессильно скорчившимся на земле. Присмиревший конь тяжело храпел где-то совсем близко.

— Ристо, Ристо, — тихо пробормотал Карсидар.

Товарищ по несчастью сдержанно заржал и, очевидно, попытался высвободиться из пут. Немедленно раздался грозный окрик, щёлкнул кнут. Конь взревел от боли. Карсидар закусил губу, чтобы не закричать. Ему казалось, что это он получил удар, а не Ристо. Он испытал почти физическую боль. И жгучий стыд за то, что так глупо попался.

К кому же он угодил? К загадочным «хайаль-абирам», что ли? Карсидар попытался вызвать в памяти их образы, но ничего путного из этого не вышло. Его ударили ногой в бок, и высокий голос протараторил что-то неразборчивое. Остальные засмеялись.

— Кто вы такие? — спросил Карсидар и тут же понял, что разговаривать с врагами нужно, скорее всего, на анхито.

Пока он пытался сообразить, как перевести свой вопрос, используя скудный словарный запас, который успел втолковать ему погибший Читрадрива, пинок ногой повторился, но спрашивающий заговорил уже по-другому, медленно, с трудом подбирая слова.

Карсидар догадался, что его мучитель тоже пытается говорить на чужом языке. На всякий случай он с трудом выдавил из себя фразу возмущения, которую выучил довольно неплохо:

— Мэ бид'ом?!

За что получил очередной пинок, на этот раз в голову. Перед его глазами заплясал рой зеленовато-голубых искорок, и Карсидар застонал. Ристо возмущённо фыркнул, затопал передними ногами.

Вновь отрывисто щёлкнул кнут и вновь Ристо заржал от боли. Мучитель Карсидара что-то произнёс, судя по тону — презрительно-насмешливое. Державший коня ответил ему, противно хихикая; остальные же громко захохотали.

— Мэ бид'ом! — повторил Карсидар, впрочем, уже без особой надежды на понимание.

Но вот послышался нарастающий глухой топот, все умолкли. Кажется, к ним приближался всадник.

Наконец из темноты раздался повелительный окрик. «Мучитель», как называл его про себя Карсидар, протараторил несколько фраз. Подъехавший довольно «мяукнул». Тот же час один из нападавших стукнул камнем о камень. Сослепу Карсидару почудилось, что над его головой взорвался сноп огня, который на поверку оказался обыкновенным факелом.

Однако с непривычки глазам было больно. Карсидар зажмурился и изо всех сил постарался не стонать, чтобы Ристо снова не начал волноваться и не получил ещё один удар кнутом.

Вслед за тем он почувствовал у себя на груди ногу прибывшего. Повелительный голос спросил:

— Урус?

Нога переместилась к лицу Карсидара, скользнула по щеке, поросшей пятнистой от седины щетиной. Резкий толчок заставил его голову повернуться вправо. Вновь раздался смех, но теперь более сдержанный.

— Урус, — сказал «мучитель» уже утвердительно.

Прибывший заговорил быстро и неразборчиво, время от времени срываясь на «мурлыканье».

«Верно, этот человек начальник над остальными, — подумал Карсидар. — Значит, может решить мою судьбу. Но к чему тогда разговор? Отчего он медлит?»

Карсидар осторожно приоткрыл глаза. Теперь свет факела уже не ослеплял его, и он обнаружил, что не опутан сетью, как полагал, а надёжно скручен тонкими, но прочными волосяными верёвками. Окружившие его люди были обуты в кожаные сапоги, голенища которых прикрывали потрёпанные полы странной длинной одежды.

Хотя достоверно припомнить загадочных «хайаль-абиров» из далёкого детства Карсидар не мог, почему-то он был уверен, что это не они. И не «здешние гандзаки», его предполагаемые соплеменники. Тогда кто же? И главное, что ему делать дальше?

Но пока Карсидар не мог придумать ничего путного. В голове была невообразимая каша из обрывков впечатлений от кошмарной смерти Читрадривы, движения по коридору с холодными скользкими стенами и мыслей, додумывать которые до конца не хватало сил. Хотя постепенно и с превеликим трудом Карсидар осознал: если его не убили до сих пор, значит, он зачем-то нужен этим людям; значит, его оставят в живых… по крайней мере, на некоторое время.

«Что ж, подождём — увидим», — решил Карсидар и постарался успокоиться. Ведь самое главное в критической ситуации — не растеряться и не наделать глупостей. Хватит и того, что он вовремя не обратил внимание на беспокойное поведение Ристо, в результате чего и оказался в таком нелепом положении.

Тут прибывший отдал какой-то приказ. Факел погас, двое подняли связанного Карсидара с земли и понесли куда-то во тьму. Его голова была немного приподнята; похоже, они двигались по склону вверх. Судя по топоту копыт, Ристо вели следом.

«Ага, так мы были в ложбине, вон в чём дело!» — запоздало сообразил Карсидар.

Те, кто нёс его, сделали ещё несколько шагов, и далеко-далеко, аж у самого горизонта, как показалось Карсидару, появилось небольшое рыжеватое пятнышко света.

Лагерь! Вот откуда тянуло дымом. О боги, до чего всё просто! И до чего глупо получилось…

Рядом захрапели кони, Ристо ответил сдержанным ржанием. Карсидара приподняли повыше и, держа лицом вниз, взвалили поперёк седла, точно мешок с зерном. Потом его надёжно прикрутили к луке, чтобы он не свалился во время езды. Волосяные верёвки врезались в тело, и Карсидар заскрежетал зубами от боли. Кто-то вскочил на коня, отрывисто крикнул (судя по голосу, это был всё тот же «мучитель»). Ему ответил «начальник».

— Х-хэ, — выдохнул «мучитель» и хлопнул свою лошадь по крупу. Она сорвалась с места, вокруг затопало множество ног.

Вдруг сзади раздалось бешеное ржание Ристо. Кто-то невидимый пронзительно взвизгнул и с глухим стуком шлёпнулся на землю. Тут же защёлкал кнут, и Ристо заржал ещё громче.

— Так его, так! Не давай ему сесть на себя! — задорно крикнул Карсидар, за что всадник стукнул его по затылку. Не обращая на это внимания Карсидар добавил тише:

— Так его, Ристо.

«Начальник» отдал непонятное распоряжение, кнут снова щёлкнул, Ристо всхрапнул, тяжело дыша, ещё несколько раз стукнул копытами и перестал брыкаться.

— Эй, ты жив? — окликнул его Карсидар.

От нового удара, на сей раз в висок, он едва не лишился чувств, однако наградой ему было протяжное ржание в ответ.

— Х-хэ! Х-хэ! — раздались крики, и отряд поскакал по направлению к лагерю.

Карсидар прислушался к перестуку копыт, стараясь определить, где скачет Ристо. Определённо, конь так и не позволил чужаку оседлать себя, и его вели на аркане позади остальных.

«Ну, хоть он молодчина, не поддался», — с облегчением подумал Карсидар.

Между тем, тряска в седле и холодный ветер, тугим потоком бивший в правую щёку, окончательно привёл его в чувство. И хоть ему было страшно неудобно, хоть впившиеся в тело верёвки терзали его плоть, Карсидар почувствовал некоторое облегчение. Он даже попробовал сосредоточиться и прочесть мысли «мучителя», который находился ближе других чужаков. Впрочем, ничего из этого не вышло.

В самом конце пути, когда неясное пятно на горизонте превратилось в группу шатров с коническими крышами, озарённых пламенем множества костров, Карсидар почувствовал себя значительно увереннее, чем в проклятом овраге, и исполнился решимости непременно освободиться при первом же подходящем случае — по крайней мере, сделать попытку к освобождению. Он даже слегка повернул голову и внимательнее присмотрелся к «мучителю», благо света костров для этого хватало. Хотя Карсидар не отдавал себе отчёт в собственных действиях, в глубине души теплилась слабая надежда, что у него внезапно может пробудиться талант к древнему искусству хайен-эрец. Однако «мучитель» не желал, чтобы пленник смотрел на него, и безжалостно огрел Карсидара плетью по спине; так что ему пришлось вновь опустить глаза и созерцать лоснящийся от пота тёмный лошадиный бок.

Наконец кавалькада въехала в лагерь. Мигом вокруг прибывших сгрудилась толпа воинов. «Мучитель» натянул поводья и соскочил с седла ещё до того, как его лошадь остановилась. Мгновение спустя Карсидар почувствовал, что часть пут ослабела, потом его толкнули в шею, и под всеобщий хохот он соскользнул с конской спины и свалился наземь. Подошедший «начальник» что-то «промяукал». Из сказанного Карсидар разобрал лишь слово «урус», и то потому, что в поле «начальник» произносил его довольно медленно.

— Урус, урус! — загалдели воины. Многие вновь засмеялись и принялись кричать, отчаянно жестикулируя, приседая и хлопая себя по бокам.

Теперь, в ярком свете костров, Карсидар смог рассмотреть их довольно хорошо. Люди эти были в основном низкорослы и все без исключения смуглы и черноволосы. Больших бород не имел никто, усики тоже носили маленькие. И… возможно, то была игра неверного света, либо дело заключалось в плоских лицах и широких скулах, но глаз у них почти не было видно. Не глаза, а узенькие чёрненькие прорези-щёлочки. Оружия они почти не имели, но это, пожалуй, было связано с ночным временем. Что же до одежды, то разнообразием она не отличалась. Все были в сапогах, длиннополых кафтанах без пуговиц, с замысловатым узором или без такового, подпоясанные широкими кушаками. Примерно половина из них носила вместо кафтанов доспехи из толстой кожи, и лишь у немногих доспехи были чешуйчатые металлические. Зато головные уборы явно разнились — островерхие и круглые, с полями и без полей, отороченные мехом и без него, с разноцветными перьями…

Вдруг из прохода между двумя шатрами раздался повелительный окрик. Толпа мигом угомонилась и почтительно расступилась. В образовавшийся круг вошёл важного вида пожилой толстяк в необычайно богатом кафтане, красных сапогах и такой огромной подбитой мехом шапке, что голова его казалась вдвое большей, чем была на самом деле.

— Менке! Менке! — заговорили в толпе.

Ясно было, что этот человек самый главный из всех. Карсидар не мог только понять, что такое «менке» — то ли приветствие, то ли титул. Ясно было, что его приняли за уруса и что по невыясненной пока причине урусов эти низкорослые в кожаных доспехах не любят. Пожалуй, дело в том, что племя другое… О боги! Да Карсидар понятия не имел, как очутился тут и откуда взялись эти узкоглазые! Ведь по идее в Ральярге должны жить гандзаки — или, по крайней мере, «хайаль-абиры». Ничего не понятно. Ничегошеньки!

На всякий случай Карсидар осторожно произнёс:

— Менке.

Как знать, решил он, вдруг это поможет делу, и пленившие его люди отнесутся к нему более благосклонно. Во любом случае, хуже не будет… потому как хуже вообще быть не может.

Толпа одобрительно загудела. Толстяк медленно приблизился к нему, остановился и произнёс всего одно слово. Не успел Карсидар ничего сообразить, как «мучитель» нагнулся над ним и одним взмахом ножа распорол волосяные путы на ногах. Карсидар обрадовался, с третьей попытки поднялся на ноги — без помощи рук, которые оставались связанными, сделать это было не так-то просто, — однако «мучитель» тут же ткнул его в спину. Карсидар упал на колени. «Мучитель» наступил ему на шею и, заставив пригнуться к земле, что-то сердито произнёс.

«Ах, вот как разговаривают с этим менке», — понял Карсидар.

Толстяк между тем заговорил. «Мяукал» он меньше других, а слова выговаривал медленно и уверенно, точно профессиональный чтец. Но вот в его тоне проскользнуло удивление. После недолгой паузы менке повторил последнюю фразу. «Мучитель» стегнул Карсидара кнутом по спине и со злостью и раздражением крикнул.

Карсидар застонал, сзади захрапел верный Ристо. Ясное дело, от него требуют ответа. Но какого? Что мог ответить этому менке несчастный чужеземец? И главное — на каком языке?..

— Мэ бид'ом?! — без всякой надежды произнёс Карсидар.

Менке некоторое время молчал, затем повелительно крикнул. Толпа подхватила его окрик. Карсидар вновь разобрал слово «урус», но, как вскоре выяснилось, речь шла не о нём. Пока же к ним подскочил «начальник» (теперь-то было ясно, что по сравнению с менке он всё равно что блоха против медведя), плюхнулся на колени и, прижимаясь носом к земле, быстро-быстро «замяукал». И он, и менке несколько раз повторяли слово «минкерфан»; Карсидар выделил его из общего потока абракадабры, поскольку оно было немного похоже на титул толстяка. Когда говорившие умолкли, он попробовал было вставить запомнившуюся фразу на анхито:

— Мэс'ншиум?

Фраза эта, как казалось Карсидару, несколько походила на вопрос «как тебя зовут?», который он подзабыл. Впрочем, как и следовало ожидать, успехом его старания не увенчались; «мучитель» просто ещё раз огрел его кнутом, вот и весь результат.

Тем временем из того же прохода, откуда явился менке, послышались приближающиеся шаги. Вот некто приблизился к толстяку, опустился на колени и почтительно заговорил. Карсидар хотел незаметно скосить глаза, чтобы посмотреть на нового участника допроса, когда «мучитель» схватил его за волосы, рванул голову вверх, и он увидел поднимающегося с колен рослого светлобородого мужчину. Тот был выше всех ростом, даже выше менке, и отличался от окружающих как внешностью, так и одеждой.

«Наконец-то свой!» — подумал с облегчением Карсидар, рассматривая перехваченные узенькой лентой волнистые волосы вновь прибывшего (это напомнило ему товарищей по ремеслу «вольного человека»). Не дожидаясь приглашения он повторил:

— Мэс'ншиум? — что, насколько он помнил, должно было означать: «Как дела?»

Однако «соплеменник» не понял Карсидара. И вместо анхито заговорил на по-прежнему непонятном, чуждом ему языке.

— Не понимаю, — с безнадёжным видом сказал Карсидар.

Русый гигант подумал немного, спросил ещё что-то, потом ещё и ещё. Наконец опустился на колени, коснулся правой рукой земли и обратился к менке с прочувствованной речью. Тот недовольно поджал жирные, слегка вывернутые наружу губы и насмешливо возразил гиганту, а после щёлкнул пальцами, указал на пленника и бросил несколько хлёстких отрывистых фраз.

Связанный Карсидар стоял на коленях с запрокинутой назад головой, «мучитель» держал его за волосы. Секунды ползли, ничего не менялось.

«Что он замышляет?» — думал Карсидар, тщетно пытаясь проникнуть в мысли узкоглазых дикарей.

Внезапно перед глазами мелькнуло раскалённое железо. В следующий миг его подбородок обдало нестерпимым жаром, в челюсть словно вколотили толстенный гвоздь… Запахло палёным. Карсидар дико вскрикнул и завопил:

— Да не понимаю я ни черта, что ты мне говоришь, образина жирная! И ты меня не поймёшь, и твой лизоблюд тоже!

Сзади бесновался Ристо, щёлкал кнут.

Русобородый гигант пожал плечами и, ещё раз поклонившись, прижав руку к груди, принялся что-то доказывать менке. Тот некоторое время слушал, но затем небрежно махнул говорившему рукой, будто отгоняя надоедливую муху. Гигант немедля умолк и, пятясь, отступил к шатрам.

Менке посмотрел в усыпанное звёздами небо, потом перевёл взгляд на пленника и долго молчал. Наконец его пухлые губы искривила противная ухмылка.

— Ну, чего таращишься? — прошипел сквозь стиснутые зубы Карсидар (обожжённая щека ужасно болела). — Валяй, убей меня, коли я такой дурак, что попал в руки к твоим молодцам.

Менке шагнул к Карсидару, взял его за правое ухо и, оттянув мочку, принялся рассматривать шарик серьги.

— Э, э, не тронь! Не тронь её, говорю, — боязливо произнёс Карсидар, мгновенно понявший, что собирается делать толстяк.

От этой мысли его прошибло холодным потом. Боль, которая терзала мозг при малейших попытках снять серьгу и даже при мысли о том, чтобы сделать это, казалась страшнее любой, пусть даже самой мучительной смерти.

Менке лишь презрительно усмехнулся и попробовал выковырять шарик из уха.

Боль, боль, кошмарная боль!..

Карсидар задохнулся от крика. Он полностью перестал воспринимать оружающий мир, не слышал смеха воинов и ржания верного коня, не видел трясущихся толстых губ менке. Он превратился в сплошной оголённый комок нервов, на который действовали разом лёд и пламень, все яды всех колдунов и колдуний, вместе взятых; его кололи острия всех копий, пик и мечей на свете, рубили топоры, кромсали ножи.

Карсидар видел лишь страшную, как ночной кошмар, картину: старый толстяк ловко выхватывает из висящих на узорчатом поясе ножен, щедро усыпанных драгоценными камнями, кривой тонкий меч, медленно замахивается и, оттянув его ухо, опускает вниз клинок, снежной изморозью сверкнувший в сиянии зеленоватых звёзд…

Карсидар лишился сознания.

Но и приобрел сознание новое!

Это напоминало рывок горячего скакуна, внезапно подстёгнутого всадником. Карсидару совершенно неожиданно удался прорыв в мысли менке. Да не просто в его мысли — в умы сразу всех этих воинов в длинных кафтанах и кожаных доспехах! Карсидар осознал их единый порыв — двигаться на запад, всё дальше и дальше. Каждый из них мечтал иметь побольше лошадей, овец и прочего скота, и каждый втайне надеялся, что когда его товарищи погибнут (а они погибнут непременно!), весь этот скот достанется ему. Да ещё они завладеют стадами коренных жителей покорённых территорий. Все воины жаждали богатства и почёта, все бешено мечтали возвыситься, затаптывая других.

Те же, чьё внимание было приковано к пленнику, измышляли сотни способов его умерщвления. Сам Менке (Карсидар внезапно понял, что это не титул, а имя толстяка) мысленно видел его насаженным на деревянный кол, извивающимся от боли. И тут же представлял, как с живого пленника сдирают кожу. Выдёргивают из рук и ног жилы и кости, соскребая с них тёплое трепещущее мясо. Окунают в котёл с крутым кипятком сначала по щиколотку, потом по колено, по пояс — с каждым разом всё глубже и глубже; затем вытаскивают, дают передышку — и вновь пытка! В то же время Менке вспоминал каких-то знатных людей, положенных под деревянный настил, и видел себя сидящим на его досках в обществе себе подобных; а потом по настилу ехали странного вида повозки. Кровь, стон… Весело! Менке прикидывал, как бы объединить все эти виды смерти в одну бесконечно долгую пытку, или ещё лучше — выдумать что-нибудь более изщрённое, захватывающее…

От осознания всего увиденного, а также многих других мерзостей, которые Карсидар лишь смутно почувствовал, кровь застыла в его жилах. А вслед за тем он возненавидел всех этих узкоглазых плосколицых людей самой лютой ненавистью и поклялся страшной клятвой, что уничтожит их до единого!

Но выпущенная на свободу мысль летела дальше, от горизонта до горизонта. И Карсидар почувствовал, что откуда-то с севера сюда направляются точно такие же воины. И если здесь их было достаточно много, довольно крупный отряд, то с северных земель к югу движется просто гигантская армия. Однако больше всего плосколицых было на востоке! Там же оставались их матери, сёстры, жёны, многочисленные детишки, все стада, весь скарб. И эта масса народа, словно армада саранчи, ждала лишь удобного случая, чтобы накинуться на здешние земли и поглотить их подобно уродливой опухоли, пожирающей здоровую плоть.

Также узрел Карсидар неподалёку огромный город, какого не сыскать на много-много дней пути вокруг. Город притаился, выжидал. Опасались беспощадных воинов в кожаных доспехах и «народа-саранчи». А далеко, на самом краю света, лежал родной город Карсидара, много лет тому назад переживший нападение «могучих рыцарей», рослых, с головы до ног закованных в железо, похожих на ожившие бездушные статуи. Вот они, ужасные «хайаль-абиры» с кровавыми крестами на когда-то белых, а теперь грязно-серых, как их души, плащах, осадили родной город Карсидара. Почему все так жаждут крови?! На севере и на юге, на западе и на востоке, по ту сторону гор и по эту — крови, крови, крови!..

И ещё — невиданной красоты женщина. Гордый профиль, царственная осанка. Лёгкая траурно-чёрная накидка на волосах, как и полагается вдове. Она смотрит в окно, за которым простираются кварталы белокаменных домов. На окраине уже начались пожары. «Беги, сынок. Пока можно, ты проскочишь. Должен успеть…» Белая рука нервно сжимает платок и едва заметно дрожит.

Это — мать?!

Дальше, дальше, то есть ещё раньше…

Огромные ласковые руки около лица. Левая поглаживает синеватый камешек серьги, к которому детское ушко ещё не привыкло. «Так-то лучше, сынок. И тебе, и другим. А когда вырастешь, мой принц…» Ого, шели насих воспринимается, как привычное, а не чуждое понятие! И руки, кстати, грубые мужские, а не женские. Это же!..

Но к видению не удалось приглядеться, потому что совсем рядом, примерно к северо-западу отсюда, кричал и бесновался от боли ещё кто-то…

Карсидар пришёл в себя и понял, что кричит не кто иной, как он сам, а Менке стоит прямо перед ним и с самым невозмутимым видом рассматривает камень серьги в отрезанной половине уха. Это всё самообман, никакого обморока не было, ничто не мерещилось. Зато есть ненавистный узкоглазый толстяк. Гнусный, противный Менке…

— Ах ты мерзавец! — грозно проскрежетал Карсидар. — А ну давай мою штучку сюда. Слышишь?! Не то я тебя…

Он не представлял хорошенько, чем скрученный верёвками пленник может подкрепить свою угрозу. Чувствовал лишь, что теперь может! Ещё как может…

Толстяк с безразличным видом посмотрел на Карсидара. Да так и застыл, не отводя от него взгляда. Губы Менке постепенно стягивались, складывались трубочкой, смуглая кожа лица приобретала безжизненный землисто-серый оттенок. Наконец он что-то невнятно пробормотал… Да! Как ни странно, Карсидар отлично понял смысл сказанного: «Красные глаза! Чёрт, чёрт, чёрт…»

Менке замахнулся мечом.

Красные глаза, говоришь? Ну что ж. Погоди, будут тебе красные глаза!

Карсидар отчётливо представил, с каким наслаждением он надавил бы сейчас на глазёнки этого старого хрыча, если бы удалось освободить руки. Чтобы пальцы углубились в ненавистные щёлочки-глазницы, чтобы брызнула во все стороны противная мокрота. Тогда бы он пошире раскрыл веки и увидел наконец…

И случилось невероятное: пронзительно вскрикнув, Менке выронил меч и отрезанное ухо, зажмурился, схватился за лицо — и из-под сведенных судорогой толстых пальцев брызнула кровь!

Тошнота подкатывала к горлу, но задумываться над происшедшим было некогда. Менке противноно завизжал и крикнул, чтобы пленного уруса поскорее прикончили, потому что он не человек, а злой демон.

Карсидар почувствовал, что в тени шатра справа-впереди натягивается тетива. Но что теперь стрела! Он быстрее любой стрелы! И пока она неслась к цели, Карсидар, почти не прилагая усилий, оттолкнулся от земли, подлетел над ней, и смертоносный наконечник даже не оцарапал кожу. Зато стрела вонзилась в живот стоявшего сзади «мучителя», тот упал и принялся кататься по траве, надрывно вопя.

Карсидар испугался того, что произошло. Испугался самого себя. Тем не менее, свои действия он уже не контролировал. Всё происходило как бы помимо его воли. Карсидаром двигало единственное желание — стереть в порошок, уничтожить весь этот лагерь, всех ненавистных воинов в кожаных доспехах. Он напрягся, крякнул — и казавшиеся такими прочными волосяные верёвки вмиг лопнули, точно сухие былинки. Карсидар расправил плечи, воздел руки к звёздному небу и издал гортанный боевой клич, вырвавшийся, казалось, из самых потаённых уголков подсознания.

Плосколицые воины в ужасе подались назад, многие поспешно бросились искать оружие, немногие уже вооружённые доставали узкие кривые мечи и натягивали луки. Глупцы! У него достаточно времени, чтобы расправиться и с Менке, и с остальными.

Карсидар взглянул исподлобья на истошно вопящего толстяка, между прижатыми к лицу пальцами которого продолжала сочиться кровь. Старик сделал шаг, другой, третий — и угодил прямиком в костёр. Пламя затрещало, ярко вспыхнуло и мигом охватило Менке.

Стон прокатился по лагерю. Те, кто успел взять в руки оружие, бессильно и безвольно выронили его. Стрелы вылетели из луков, но вонзились не в Карсидара, а в землю либо в других узкоглазых воинов. Впрочем, нашёлся один смельчак с крепкими нервами, который пусть неуверенно, но всё же побежал вперёд с копьём наперевес. Его Карсидар «угостил» стрелой из рукавного арбалета.

Полыхающая фигура выскочила из костра и шарахнулась в сторону ближайшего шатра. Ещё мгновение — и его стены уже пылали вовсю. В зенит ударил сноп странных голубоватых искр. Прямо с неба, отвесно обрушился сильнейший порыв ветра, разметал горящий шатёр, расшвырял по сторонам горсти искр. Они попадали на другие шатры…

Всего через несколько минут лагерь представлял из себя бушующий океан огня, в котором бестолково метались вопящие воины. Они сталкивались друг с другом, отскакивали, один за другим попадали в пламя и живыми факелами неслись дальше, поджигая клочки сухой травы в степи.

А почти в самом центре этого многоголосого живого фейерверка стоял целый и невредимый Карсидар. Он следил за каждой горящей фигурой, следил даже за теми, кто был слишком далеко. Постепенно душу Карсидара охватывало глубокое умиротворение — эти дикари получали по заслугам, на плосколицых обрушилось то, чему они хотели подвергнуть пленника…

И совершенно неожиданно Карсидар испытал острый приступ самого настоящего отчаяния. Он не боялся за свою жизнь, нет. Зато возникло отвращение к самому себе. Надо же, до чего довели его эти люди! Заставили устроить грандиозное пожарище, чтобы расправиться с ними таким страшным способом. Из мастера он в мгновение ока превратился в палача, нарушил неписаные законы своего ремесла… Это было слишком!

Хорошо, что вокруг не осталось ни единого воина, способного напасть на Карсидара, ибо примерно в течение минуты он был совершенно беззащитен. Его можно было убить голыми руками, придушить, как беспомощного котёнка, — он не стал бы сопротивляться. А когда Карсидар понял это, ему стало ясно, что лучше убраться отсюда подобру-поздорову.

Карсидар встряхнулся, размашисто подошёл к месту, где лежало отрезанное ухо и меч Менке, нагнулся, вырезал вросшую в мочку серьгу с заветным камешком и спрятал вещицу в кармашек пояса. Брезгливо отшвырнув кривой меч, прислушался к своим чувствам и определил, в каком месте лежит его собственный меч, привезенный в лагерь «начальником». Заодно перед мысленным взором Карсидара предстал стреноженный Ристо, крепко привязанный за уздечку к глубоко вогнанному в землю колу. Карсидар увидел, как рвётся его конь, пытаясь освободиться от пут. Ему даже почудилось в отдалении ржание, хотя на самом деле слышать этот звук было невозможно из-за страшного шума пожара и криков заживо сгоравших людей. Но верный конь — это действительно то, что нужно в данную минуту. Выручай, старый товарищ!

И пока Карсидар бежал к своему мечу, путы на ногах Ристо вспыхнули и исчезли, уздечка отвязалась сама по себе, и конь ринулся сквозь огненную завесу к хозяину. Перепуганный низкорослый воин попробовал загородить ему путь (уж больно хорош был трофей!), но Карсидар мысленно подсказал Ристо, куда следует лягнуть копытом, и неудачник свалился наземь с проломленным черепом.

Когда взмыленный гнедой выскочил на свободную от огня площадку, Карсидар подбежал к нему и порывисто обнял за шею. Конь издал довольное «хррри» и мотнул головой. Карсидар мигом очутился в седле, вцепился в уздечку, сжал пятками конские бока, и Ристо припустил крупной рысью между догорающими шатрами.

Вскоре они оказались в степи. Теперь здесь было значительно светлее, но Карсидар не мог понять, благодаря чему — то ли просто близился час рассвета, то ли отсвечивало грандиозное пожарище. По мере удаления от этого страшного места им овладевало давешнее отчаяние и отвращение к самому себе, к Карсидару-палачу, сгубившему уйму жизней в течение столь короткого промежутка времени. Хуже всего то, что он ничего не мог поделать с собой. Это было какое-то наваждение, бред!..

Карсидар, всё ниже пригибался к шее скакуна, всё крепче сжимал её. Неудивительно, что он совсем растерялся и не сумел совладать с конём, когда перед ним, будто из-под земли, возник рослый воин в кольчуге и островерхом шлеме, перегородил дорогу копьём и велел остановиться. Ристо шарахнулся в сторону, встал на дыбы, и Карсидар, вылетев из седла, кубарем покатился по земле.



Глава XIII

СИТУАЦИЯ ПРОЯСНЯЕТСЯ

Карсидара трясли за плечи, голова его моталась из стороны в сторону. Каждое движение отдавалось пульсирующей болью в обожжённом подбородке, что и привело его в чувство. Он с трудом разлепил веки. В предрассветной мгле вырисовывались склонённые над ним бородатые лица.

— Эй, ты живой? Ты откуда такой взялся?

Карсидар отшатнулся, невольно стукнувшись затылком о мягкую землю, охнул и с затравленным видом посмотрел на трёх бородачей. Русоволосый гигант, похожий на них, пресмыкался перед изувером Менке. Значит, опять враги! Надо сейчас же…

— Потише, потише. Успокойся. Вот, попей немного, и тебе полегчает. Небось, умираешь от жажды.

Карсидар ощутил на потрескавшихся губах приятную прохладу воды. Несмотря на боль в подбородке, он осторожно глотнул, потом ещё и ещё. По-клопиному жадно присосался к горлышку сосуда. Да, именно влаги ему как раз не хватало.

А бородатые, видать, настроены дружелюбно или, по крайней мере, участливо, раз заботятся о нём. Не то, что плосколицые, которых он…

Карсидар икнул. При воспоминании о погроме, учинённом в лагере узкоглазых дикарей, ему сделалось дурно. Однако он успел освежиться и прополоскать рот, смыв горечь жёлчи, поэтому всё обошлось более или менее благополучно.

— Где я? Что со мной… — проговорил тихо и добавил не очень уверенно:

— Я цел?

— Что ты сказал? — спросил один из бородачей, который находился прямо перед ним.

У Карсидара закружилась голова, а перед его глазами всё поплыло. Внезапно он сообразил, что с ним происходит нечто в высшей степени странное: слова, которые произносили эти люди, были ему совершенно незнакомы, но он, тем не менее, понимал их! И не только отдельные слова — он до тонкостей улавливал смысл их речей. С бородачами же ничего подобного не происходило, и то, что говорил им Карсидар, оставалось для них полнейшей загадкой.

Чёрт побери, что же делать? Каким-то непостижимым чудом он стал понимать чужой язык, и это, конечно, хорошо. Однако беда в том, что он не имеет ни малейшего понятия, как говорить на этом языке. Разумеется, мелькнуло в голове Карсидара, слушая разговоры, он быстро запомнит нужные слова и целые фразы, научится правильно их произносить и тогда сможет сносно объясняться… Но бородачи ждут немедленного ответа, напряжённо вглядываясь в его глаза. А отвечать-то нечего!..

Карсидару помог всё тот же человек. Он наморщил лоб, прищурился и, сопровождая слова порывистыми движениями рук, раздельно, почти по слогам повторил:

— Ска-жи-что-ты-го-во-ришь?

Вероятно, он хотел в более доступной форме растолковать ему, чего хочет. И тут Карсидара осенило: жесты! Так просто. И главное, понятно без слов.

Карсидар медленно, стараясь не делать резких движений, поднялся с земли и принял сидячее положение. Затем с осторожным любопытством осмотрелся. Оказалось, что кругом ровная гладкая степь, поросшая кое-где чахлыми лозами. Горизонт скрывали клочья довольно густого предутреннего тумана, но каких-либо признаков изменения ландшафта за видимыми пределами не было. Правда, туман… Возможно, поблизости есть озеро или река. Вот, значит, каков он, загадочный Ральярг, колдовская страна! Обыкновеннейшая земля. Хотя, с другой стороны, чего же ещё можно было ожидать?

Кроме трёх бородачей, сидевших перед ним на корточках, немного в стороне стоял четвёртый воин, без бороды, но с длинными усами, который присматривал за лошадьми. Пятый же, безусый и безбородый, держал под уздцы Ристо. Вот кому Карсидар искренне обрадовался!

— Ристо, Ристо, — позвал он слабым голосом.

Конь переступил с ноги на ногу и радостно фыркнул.

— Ристо? — переспросил безусый. — Хорош у тебя конёк, нечего сказать. Только вот кличка у него странная, не нашенская.

— Да и сам ты на наших не очень похож, — вмешался усач, который стерёг остальных коней. — И говоришь непонятно.

Карсидар тем временем осторожно ощупал себя. К подбородку не прикасался, лишь провёл около него рукой, сузил глаза и многозначно покачал головой: больно!

— Ты ехал оттуда? — сидевший прямо перед ним показал куда-то за спину Карсидара. Понял! Молодец, догадливый.

Карсидар молча кивнул.

— От татар удрал? — спросил тот, кто был справа.

Карсидар решил, что так, скорее всего, называют узкоглазых воинов, и на всякий случай снова утвердительно кивнул.

— Так ты один ехал? — продолжал допытываться первый. — Ты, случаем, не знаешь, кто у них пожар устроил?

Значит, татары — в самом деле название плосколицых. Хорошо. Но как быть с ответом? Поверят ли?.. Впрочем, что же ещё отвечать! И Карсидар несильно ударил себя кулаком в грудь. Бородачи обменялись удивлёнными взглядами.

— Это ты их поджёг? — недоверчиво произнёс тот, что был слева. — Ты сам?

Карсидар кивнул.

— Почему ты не говоришь? — подозрительно спросил первый. — Язык-то у тебя есть.

— Все равно ты не поймёшь меня, — сказал ему Карсидар.

— Что-что? — тут же переспросил бородач.

Карсидар осторожно, чтобы не задеть обожжённую кожу, тронул себя за губы и отрицательно повертел головой.

— Гм… Странно. Но нас-то ты понимаешь, ведь так?

Карсидар пожал плечами и развёл руками: дескать, хоть это и странно, но дела обстоят именно так.

Глядя на подбородок Карсидара, второй бородач показал в то же время на его правый висок:

— Это тебе татары сделали?

Карсидар понял, что он имеет в виду обрубленное ухо и ожог, и кивнул.

— Так ты один у них был?

Карсидар сжал кулак и оттопырил указательный палец: да, один.

— Ладно, — первый бородач встал, крякнул, потёр шею и сказал. — В общем, перевяжите его, ребятушки, да поедем поглядеть, что от татарвы проклятой осталось.

Судя по его поведению, первый бородач был среди них главным. И пока он шептался со сторожившими лошадей воинами, два других занялись Карсидаром. Наполовину отрезанное ухо осторожно омыли водой из сосуда. Один из бородачей сорвал пару широченных листьев какой-то травы. Другой, подкрепляя слова энергичными жестами, объяснил Карсидару, чтобы тот снял рубаху, потому что её надо порвать на тряпки. Однако Карсидар, ещё не вполне доверявший этим людям, решил не показывать им рукавный арбалет, поэтому снять куртку наотрез отказался. Тогда бородач пожал плечами и, не долго думая, оторвал узорчатый подол от своей длинной рубахи, выглядывавшей из-под кольчуги. Этого на повязку хватило.

— Надеюсь, не забудешь рубаху мою, а? То-то же, — приговаривал бородач, приложив к голове Карсидара широкие листья и приматывая их покрепче разодранным на полосы подолом.

Ожог перевязывать не стали.

— Придётся потерпеть, пока в город не приедем, — объяснил затем бородач. — Сам рубаху рвать не хочешь, так небось желаешь, чтобы я свою до конца изодрал? Хитрый какой! Мне её Звенислава, ладушка моя, сколько ночей кряду вышивала, не выйдет.

— Полно тебе болтать, Ипатий, — оборвал его первый бородач. — Всё готово?

— Известно, — Ипатий привстал, критически осмотрел дело рук своих и констатировал:

— Держаться будет.

— Тогда тронулись.

Ипатий с товарищем взяли Карсидара под мышки, осторожно подняли с земли, поставили на ноги, подвели к Ристо и помогли забраться в седло. Затем и остальные вскочили на лошадей и, пустив их мелкой рысцой, направились к месту, где ночью располагался лагерь плосколицых воинов-татар.

Хотя Карсидару оставили меч, по-видимому, предводитель не очень доверял встреченному просто посреди степи незнакомцу, иначе не наказывал бы младшим стеречь его. Те двое, что во время остановки присматривали за лошадьми, теперь следили за Карсидаром, держась чуть позади него, и он постоянно ощущал на затылке их настороженные взгляды. Впрочем, опасаться за свою жизнь пока не приходилось. Эти люди могли перерезать ему горло, пока он был в обмороке после падения с коня… или, по крайней мере, могли попытаться сделать это.

Так что, не чувствуя угрозы со стороны спутников, Карсидар принялся украдкой рассматривать их. Все воины были как на подбор рослые, статные, только безусый и безбородый (видимо, самый младший) был на полголовы ниже остальных. Кроме того, волосы у него были гораздо темнее, чем у прочих.

Что же до одежды, то все пятеро носили островерхие металлические шлемы с особой пластинкой, закрывавшей переносицу, кольчуги, довольно длинные рубахи, плащи до колен, штаны и высокие сапоги. Из вооружения у предводителя и двоих бородачей были широкие длинные мечи и лёгкие метательные дротики; усатый имел копьё и палицу, а темноволосый — топор на схваченной стальными обручами длинной рукоятке. У младших также имелись огромные луки, колчаны со стрелами, и у всех — небольшие щиты разной формы.

Ехали они молча, поэтому Карсидар имел возможность разобраться в своих мыслях и чувствах, за что был в душе благодарен своим спутникам. А призадуматься было от чего…

Ночью Карсидар на собственном опыте убедился в справедливости предубеждения старины Пема против колдунов. Хуже всего, однако, было то, что самым ярым, самым могучим колдуном оказался именно он, Карсидар, и никто другой. В нормальном мире твердили: Ральярг — проклятая страна, Ральярг — край бесовских чудес… А где они, чудеса эти? Вот едут рядом с ним пятеро. Посмотреть — обыкновеннейшие солдаты. Ну, вооружение немного непривычное; ну, говорят по-другому. Так ведь и страна другая! А насчёт колдовства… Ни капли не похоже.

Карсидар вспомнил, как действовал Читрадрива, пытаясь остановить кровь у раненого Пеменхата. Вот это было явное волшебство! А бородачи промыли рану водой, нарвали какого-то зелья, примотали обрывком рубахи — и вся тебе магия. Смех, да и только.

Зато он хорош! Недаром предупреждал его покойный Читрадрива: смотри, шлинасехэ, может оказаться, серьга не тебя от других оберегает, а других — от тебя. Так оно и вышло. Как в воду глядел гандзак. Менке пожелал обладать серьгой (камешек дураку понравился!), ухо беспомощному пленнику отрезал — и неожиданно для себя своими же собственными руками сломал барьер, защищавший его от колдуна-Карсидара. А уж он всыпал всем подряд! Теперь они его попомнят… если кто в живых остался, конечно.

Интересно, уцелел ли хоть кто-то из плосколицых воинов, которых называли татарами? Если да, то Карсидар ему заранее не завидовал. Всю их узкоглазую породу он возненавидел лютой ненавистью! Первого же встреченного мог раздавить, как клопа.

Хотя нет, лучше не надо… По крайней мере, не сейчас. В данный момент Карсидар чувствовал громадное внутреннее опустошение. И даже смутное отвращение к самому себе. Он и не подозревал, что инстинктивное предубеждение против колдунов, столь явно выражаемое Пеменхатом, также угнездилось и в неведомых глубинах его собственной души. Теперь эту несчастную, многострадальную душу сжимали, терзали, рвали на части раскалённые клещи внутренней раздвоенности: «я колдун» — «я терпеть не могу колдунов». Это было хуже всяких пыток, приложенных к телу. Хуже отхваченного уха. Гораздо хуже обожжённого подбородка и подпаленной щетины на нём. А проблему душевного разлада следовало поскорее решить, ибо нельзя же так жить дальше…

— Эй, слышь… Как там тебя? — окликнул Карсидара предводитель. — Как тебя звать-то?

— Карсидар, — не слишком дружелюбно буркнул он, поглощённый невесёлыми раздумьями.

— Как-как? Хорсадар? — неуверенно переспросил бородач.

Карсидар всё равно не смог бы толково объясниться, не зная их языка, поэтому ему оставалось лишь утвердительно кивнуть.

— Странное имя. Поганское. Хорсадар, Дар Хорса. — Предводитель мотнул головой. — Никогда такого не слыхивал. Выходит, тебя нам Хорс послал, что ли?

Карсидар не знал, кто такой Хорс, но на всякий случай и с этим согласился.

— Ладно, Хорсадар, так Хорсадар, мало ли… Меня вот Михайлом кличут. Так ты вот что…

Предводитель замялся. Похоже, соображения насчёт истолкования имени Карсидара начисто выбили из головы то, что он хотел ему сказать. Поэтому Михайло надолго задумался, затем обронил вскользь:

— Смотри, будь поосторожнее. Мы подъезжаем к татарскому стану, как бы они и второе ухо тебе не оттяпали, — и, велев остальным ехать потише, вновь умолк.

Действительно, судя по отвратительному, хоть и лёгкому запаху гари, разгромленный лагерь должен был лежать где-то совсем рядом.

На труп первого татарина они наткнулись совсем неожиданно. Клок тумана лениво отполз в сторону, открыв небольшую ложбинку, в которой лежало ничком обгоревшее тело. Покрывавшая землю сухая трава в этом месте тоже выгорела. Михайло бесшумно слез с лошади, соблюдая всяческие меры предосторожности, подкрался к трупу и ногой перевернул его с живота на спину. Тело татарина уже успело окоченеть, а черты плоского лица были искажены непередаваемым предсмертным ужасом.

— Твоя, что ли, работа? — обратился предводитель к Карсидару, медленно переведя на него подозрительный взгляд прищуренных серо-голубых глаз.

Карсидар не ответил. В данный момент он изо всех сил боролся с подкатившим к горлу приступом тошноты, а также с вновь оживающей ненавистью.

— И как же ты на такое сподобился? — продолжал допытываться Михайло.

Карсидар и на этот раз не ответил.

— Ладно, будь по-твоему, молчи, — решил Михайло и, вновь взобравшись на коня, махнул рукой.

Воины пустили лошадей шагом.

Чем дальше, тем больше обгоревших трупов попадалось на их пути. Михайло всё сильнее хмурился и мрачнел. Увиденное ему явно не нравилось, и он заподозрил неладное.

— Слышь, Хорсадар, а ведь врёшь ты, — наконец сказал он раздражённо. — Неужто ты за каждым татарином гонялся, да каждого на угольях поджаривал? И отчего это они горели у тебя, как головешки?

А Карсидар больше не мог крепиться. Он готов был на всё. Даже не зная языка, хотел каким угодно способом объяснить им, как было дело. Лишь бы удовлетворить любопытство предводителя. И лишь бы он увёл отряд из этого ужасного места…

Но как только Карсидар раскрыл рот, Михайло вздрогнул и приказал:

— А ну цыц!

И немедленно Карсидар понял, что вон за той кучей камней кто-то прячется. Да не просто «кто-то», а…

Карсидар вытянул руку по направлению к куче и резко бросил:

— Татар!

Воины среагировали молниеносно. Но едва они устремились к указанному месту, как из-за кучи выскочил маленький бритоголовый человечек в полосатом кафтане и, точно трусливый заяц, стремительно пустился наутёк. Увидев его, Карсидар не выдержал, хлестнул Ристо. Конь птицей рванулся вперёд, и Карсидар в считанные секунды опередил бородачей.

Узкоглазый обернулся. Его измазанное грязью и сажей лицо перекосилось, как только он понял, что среди преследователей находится Карсидар. Это обстоятельство стало для татарина роковым. Он споткнулся, упал на спину и, катаясь по земле, заголосил:

— Колдун, колдун! Большой колдун! А-а-а-а-а!!!

Карсидар натянул поводья и осадил храпящего Ристо. Бородачи слышали слова плосколицего — но вот понятна ли им его речь?..

Ипатий первым настиг татарина, на скаку нагнулся с седла, схватил его за грудки и втащил на лошадь. Подъехав к Михайлу, он поставил пленника на ноги, хорошенько встряхнул и, страшно вращая глазами, приказал:

— Говори, собака!

Плосколицый же не сводил сумасшедших перекосившихся глаз с Карсидара и продолжал истошно вопить:

— Колдун! Колдун! Урус колдун!

— Урус, говоришь? При чём здесь мы? Почто русичей трогаешь? — переспросил Ипатий, понявший из выкриков татарина единственно последнее слово.

Но ошибка Ипатия была очевидна, и, проследив направление взгляда пленника, все уставились на Карсидара. Тот слегка покраснел от напряжения и, потупив взор, рассматривал луку седла. Возникшая в душе ненависть разрасталась, и он ничего не мог поделать с собой.

— Кто-нибудь из вас разумеет его собачью речь? — угрюмо спросил Михайло. Но, немного помедлив, добавил:

— А впрочем, и без того кое-что ясно.

Он слегка тронул поводья, подъехал поближе к Карсидару и тихо сказал:

— Он до смерти боится тебя, Хорсадар. Ответь, что ты сделал ночью с этими… со всей проклятой татарвой?

Но как объяснить то, о чём Карсидар и сам не имел ни малейшего понятия? Каким образом он сумел выдавить Менке глаза и свести с неба ветер? Почему голубоватый огонь поджигал не только шатры, но и людей?.. Вдобавок здесь вопит и беснуется этот плосколицый, а ненависть… ненависть…

Карсидар зажмурился, изо всех сил зажал ладонями уши, лишь бы не видеть и не слышать этих диких воплей. Только бы он перестал орать… Ну, хоть как-нибудь можно заткнуть ему рот?!

Когда же Карсидар наконец открыл глаза, татарин безжизненным мешком падал к ногам лошади Ипатия, который от изумления расцепил пальцы.

— Посмотри, — велел ему Михайло.

Ипатий спешился, присел над плосколицым, потрогал его, затем вырвал из выбившейся из-под шлёма пряди один волосок и поднёс его к приоткрытому рту татарина. Медленно встал, выпрямился и дрожащим голосом сообщил:

— Михайло, а ведь он мёртвый! Подох, собака…

— Та-ак! — Предводитель с ещё большим подозрением уставился на Карсидара. — Это ты его сейчас?.. Ну-у…

Он тщетно пытался подыскать нужное слово. Карсидар чувствовал, что Михайло хотел спросить: «Не ты ли убил татарина?» Вот только как убил, когда и пальцем к нему не прикасался, а лишь подумал…

Эге-ге, да это почище искусства хайен-эрец, которым владел Читрадрива! Тут даже смотреть на противника незачем. «Вот каким могучим колдуном ты оказался, брат Карсидар… Даже не взглядом убиваешь — мыслью! Это не шутка», — сказал сам себе Карсидар и, чтобы хоть как-то оборвать некстати возникшую неловкую паузу, слегка пнул Ристо в бок носком левой ноги.

Конь звякнул сбруей и слабо заржал. Замерший в выжидательной позе Михайло встрепенулся.

— Так, так, так. Ну и подарочек послал нам Хорс, нечего сказать! — проворчал он и, направив коня мимо Карсидара, произнёс демонстративно громко:

— Что ж, едем дальше. Наверное, можно никого не опасаться. Хорсадар всю татарву спалил. А которых не спалил, тех сейчас убьёт.

Наконец они доехали до центра сгоревшего лагеря. Тут Карсидар указал на остатки огромного шатра и коротко пояснил:

— Менке.

— Что-что?! Как ты сказал?

Михайло выглядел изумлённым, и удивление его с каждой секундой возрастало.

— Менке, — повторил Карсидар.

Предводитель шепнул побелевшими губами:

— Ипатий…

Тот спешился, пошёл к пепелищу, разбросал ногами обуглившиеся палки, золу и всё ещё тлеющие головешки.

Под слоем этого мусора открылось обуглившееся тело, обезображенное огнём до неузнаваемости. Впрочем, было видно, что покойник при жизни был довольно толстым…

Карсидар отвернулся. Вспомнился кривой меч, нацеленный на его ухо. Почти на голову… Вот если бы Менке зарубил его, а уже потом завладел серьгой? Или тут не обошлось без вмешательства амулета, который в критический момент заставил татарина оттяпать у Карсидара полуха с серьгой? То, что он остался в живых, — случайность или закономерность?..

— А это ещё что? — послышался удивлённый голос Ипатия.

Взглянув на него, Карсидар увидел, что бородач держит в руке кривой татарский меч, с конца которого свисала застывшая капля металла. Ипатий нагнулся, пошарил в золе и поднял ещё несколько таких капель.

— Какой же это жар был, что железо текло!.. — изумлённо протянул чернявый воин.

— В общем так, — сказал наконец Михайло. — Делать нам здесь больше нечего, возвращаемся, ребятушки. — И спросил зачем-то Карсидара:

— А ты, Хорсадар, с нами поедешь или как?

Карсидар кивнул. Ему было всё равно. Сейчас бы приехать хоть куда — в дом ли к кому, в трактир или просто в лесок под сень деревьев, — упасть хоть на постель, хоть на землю, да выспаться хорошенько… Ведь столько необычного обрушилось на него в течение нескольких последних часов!

— Вот и ладно, вот и ладно, — обрадовался предводитель, а сам сделал едва заметный знак своим людям, думая, что Карсидар не заметил этого. — Поедем, приютим тебя. Рану как следует перевяжем. Да и с палёной кожей надобно что-то делать. Заодно отдохнёшь. Чай, нелегко было справиться с татарвой?

Последняя фраза, должно быть, являлась шуткой, но в ней было больше настороженности, чем веселья. Михайло и сам почувствовал это, а потому сказал торопливо:

— Ну, тогда вперёд, — и повернул обратно.

За ним последовали остальные.

Однако в пути их ждала ещё одна неожиданная встреча, но на этот раз приятная. Едва они выехали за пределы сгоревшего лагеря, как из поредевшего к тому времени тумана вынырнула одинокая фигура пешего человека, который пошатываясь брёл к ним. В руках у бородачей тут же оказались дротики, младшие воины вскинули луки и потянулись за стрелами. Зато Карсидар аж подпрыгнул в седле и заорал не своим голосом:

— Читрадрива!

Действительно, то был гандзак собственной персоной. Целый и невредимый. Завидев Карсидара, он встрепенулся, на миг замер, а затем бросился ему навстречу. В мгновение ока Карсидар соскочил на землю и устремился к тому, кого считал погибшим.

— Так ты его знаешь? — подозрительно спросил предводитель. — Это твой друг? А отчего же ты сказал, что один был у татар? Зачем врал?

Но Карсидар и Читрадрива не слушали недоверчивого Михайла и только крепко тискали друг друга, звонко хлопали по плечам, несильно ударяли в грудь и повторяли:

— Живой… А я думал, тебя разорвало на куски в пещере.

— Жив, жив, как видишь. Я тоже собственными глазами видел, как тебя скрутило.

Михайло с ворчанием спрятал дротик и сварливо произнёс:

— Ну, смотри мне, Хорсадар! Не то угостил бы твоего друга сулицею.

Столь неожиданно встретившиеся приятели не обращали на Михайла ни малейшего внимания и продолжали обмениваться впечатлениями:

— Я-то цел, а вот ты?..

— Да и я ничего…

Первым опомнился от радостного изумления Читрадрива:

— Постой-ка, ты говоришь, цел? А что у тебя с головой?

Карсидар сразу помрачнел, отвернулся. Как назло, его взгляд упал на лежащий неподалёку обгоревший труп татарина.

— Твоя работа? — прошептал Читрадрива.

Карсидар почувствовал, что гандзак весь напрягся… Точно — он проверял его способности. Карсидар боязливо глянул на вновь обретённого товарища и увидел, как постепенно меняется выражение лица Читрадривы. А вслед за этим мысленно уловил восхищённое: «Вот это да-а-а!..»

— Что… я сильно изменился? — осторожно спросил он гандзака.

Ответить тот не успел, поскольку в их разговор вмешался Михайло:

— Эй, Хорсадар! Долго мы ещё будем стоять промеж дохлых татарских псов? Лошадей на всех не хватит, так что сажай своего приятеля к себе в седло, да поедем себе с Богом.

— Ладно, поехали, — сказал Карсидар, особо не заботясь о том, поймёт его Михайло или нет.

От изумления у Читрадривы чуть не отвалилась челюсть.

— Что ж это происходит? — недоумённо спросил он. — Ты уже выучил их язык? Так быстро?

Карсидар направился к Ристо и коротко сказал:

— Садись ко мне в седло. По дороге поговорим.

Читрадрива покачал головой и пробормотал на анхито: «Ну и ну! Не ожидал». Как ни странно, Карсидар понял это, но своими наблюдениями делиться не спешил, чтобы не задерживать отряд и не раздражать Михайла. Когда же Читрадрива уселся на спину Ристо впереди него, и всадники пустили лошадей шагом, Карсидар начал исполненный странностей рассказ. Поначалу он сбивался, пытаясь выразиться как можно точнее, постоянно возвращался к описанию одних и тех же событий, но постепенно увлёкся повествованием и стал говорить так непринуждённо, словно вернулся в трактир на дороге в Нарбик, чтобы рассказать Солу о своём очередном приключении. Он говорил громко и так бойко размахивал руками, изображая молниеносно распространявшийся по татарскому стану огонь, что едва не слетел с седла. Воины угрюмо косились на расходившегося посланца Хорса.

— И после того, как Ипатий нашёл оплавившийся меч Менке, мы повернули обратно и встретили тебя.

Карсидар умолк и только тут обнаружил, что Читрадрива продолжает потихоньку изучать его сущность.

— И что ты на это скажешь? — спросил он после длительной паузы, когда гандзак, наконец, удовлетворил своё любопытство.

— Что я не ошибся в своих предположениях. Теперь ты гораздо более могучий колдун, чем я, жалкий анах.

Карсидар вздрогнул.

— Кан, шлинасехэ, анахум йеш шнэйм кэшфем, — невозмутимо подытожил Читрадрива, и Карсидар вновь отлично понял анхито: «Да, мой принц, мы оба — колдуны».

— Так вот, шлинасехэ, теперь ты можешь то, чего не может никто из известных мне людей: свободно читать мысли.

— Но ведь и ты…

— Вовсе нет, тут ты ошибаешься. В большинстве случаев мне доступны лишь самые общие переживания других людей, остальное же я угадываю, порой весьма удачно — но это уже опыт, дело наживное.

— А как же наше мысленное общение?

— У нас с тобой особая связь. А с этими людьми у тебя ничего подобного нет. Их язык тебе незнаком, ты сам признаёшь это. Тем не менее, ты отлично понимаешь их речь — то есть, мысли, выраженные в словесной форме. Просто удивительно, как ты не сообразил внушать им собственные мысли! Тогда бы между вами вообще не осталось никакого недопонимания.

— Внушать?! Им?!

— Ну да, — как ни в чём не бывало, подтвердил Читрадрива. — Внушать. Думаешь, что такое хайен-эрец? То же внушение, только в несколько иной форме. А ты и это можешь — ведь заставил же Менке выдавить себе глаза и броситься в костёр. И у того дикаря жизнь забрал. Как? Да просто заставил его испустить дух! Вот так-то. К тому же ты только что бросил на ходу: «Ладно, поехали». Думаешь, Михайло не понял тебя? Отлично понял! Только не придал этому значения.

— Чёрт возьми!.. — пробормотал Карсидар.

— Но у тебя нет никакого опыта в подобных делах. Ты уже повёл себя странно, показав, что прекрасно понимаешь этих урусов или русичей, как они себя называют, в то же время продемонстрировав неумение говорить на их языке. Впрочем, новичку простительны даже более серьёзные промахи, нежели этот. Всякому начинающему колдуну, а тебе особенно, нужен толковый учитель.

«И твоим учителем буду я, — мысленно продолжал Читрадрива. — Постепенно я научу тебя контролировать свои способности, умело обращаться с ними. Но кое-чему ты должен научиться прямо сейчас, без промедления».

— И чему же? — полюбопытствовал Карсидар.

— Надо уметь удерживаться от соблазна проникать в мысли людей слишком глубоко. — Читрадрива обернулся к Карсидару и выразительно посмотрел на него. Отряд как раз проезжал мимо очередного обгоревшего трупа. — Как ты думаешь, чем вон тот дикарь провинился перед тобой? Именно тот. Конкретно.

Карсидар глубоко задумался. Но чем дальше, тем непонятнее становился для него мотив ненависти. Спустя пару минут он вынужден был признать, что ненавидит татар инстинктивно.

— Как же так, шлинасехэ? Ведь ты встретил и этих плосколицых, и их врагов всего несколько часов назад. Отчего же ты люто ненавидишь татар, а к русичам испытываешь дружеские чувства? Только ли потому, что первые обращались с тобой хуже, чем вторые, или на то есть иные, более веские причины?

Карсидар потерянно молчал.

— Ну, так послушай, что скажет тебе твой ривэ, твой наставник. Случилось то, о чём я догадывался давно, да и ты уже заподозрил. Серьга, которую ты носил в ухе, в значительной степени оберегала других от тебя, не давала твоим способностям проявиться в полной мере. Вспомни, с каким трудом я пытался обучить тебя кое-каким штучкам, пока мы странствовали по Люжтенскому княжеству. И сравни свои тогдашние успехи с достигнутым тобой в считанные секунды. Небо и земля, мой принц, небо и земля! Дурак Менке себе на горе отделил защиту от твоего тела. И ты мигом воспользовался обретённой способностью проникать в чужие мысли.

Вспомнив результаты своего проникновения в мысли дикарей, Карсидар содрогнулся от отвращения и новой волны захлестнувшей его ненависти. Заметив это, Читрадрива кивнул:

— Вот именно, шлинасехэ. Если проникнуть слишком глубоко в мысли людей, возникает немалая опасность соприкоснуться с тёмной стороной человеческой натуры, каковая имеется у всех нас без исключения. Почему так, спросишь? На сей счёт есть разные мнения. Говорят, например, что, кроме собственно души, внутри человека поселяются порождения тьмы, злые духи. Этому скопищу сутей тесно в одном теле, они сражаются друг с другом, от чего возникает внутреннее смятение, душевный разлад. Между прочим, об этом говорил мне один лекаришка-гохи, не ведавший, что на самом деле я колдун-гандзак. В противном случае он вряд ли стал бы откровенничать со мной. Как ты думаешь?

Карсидар лишь тоскливо вздохнул. О боги, как далеко осталось всё это — Орфетанский край, Люжтенское княжество, обычные, то есть привычные люди и названия вещей… Теперь они едут невесть куда на верном Ристо, двое чужаков в чужой стране, со всех сторон их окружают конвоиры, которые настороженно прислушиваются к незнакомой речи.

— Тем не менее, — продолжал Читрадрива, — слова лекаришки пошли мне на пользу. Я-то знал, что если хорошенько представить себе что-либо и держать это в голове, невольно начинаешь сживаться с такой мыслью, привыкаешь к ней. А когда проникаешь в душу другого человека чересчур глубоко, очень тесно соприкасаешься с ней, то помимо воли начинаешь считать его мысли своими собственными. Своими, шлинасехэ! Ясно? Это та же самая вторая натура в твоём теле. Та же раздвоенность. Думаешь, твоя настоящая душа допустит существование непрошеного гостя? И не надейся! Вот и выходит, что истинная душа в этом случае начинает люто ненавидеть того, в чьи мысли ты вторгся слишком глубоко. Как раз это и произошло между тобой и татарами. Тем более, что их было много, и тем более, что они оказались настроенными агрессивно. Да копни поглубже души этих вот русичей — думаешь, по-другому выйдет? У каждого внутри немало грязи, каждого есть за что ненавидеть… Да дело вообще-то и не в душевной грязи. То бишь, не только в ней. Просто любой «не-ты» — это в самом деле не ты, это чужак. А чужака ты мигом отторгнешь. Так что твоим новым «приятелям» повезло, что ты сильно ослабел и порядком растерялся после столкновения с татарами, иначе бы и этим добрым молодцам не сносить головы.

— Что же делать, — в отчаянии проговорил Карсидар.

— Главное, не волнуйся понапрасну. Волнение — плохой помощник. Как наёмный воин ты должен знать, что в схватке хладнокровный одерживает верх над нервным.

— Легко сказать! — воскликнул Карсидар. — Ведь мы даже не знаем, куда угодили и чего ожидать от этого проклятого места. Мне вот ни за что ни про что ухо отхватили…

— За что ты, между прочим, должен быть благодарен старому толстяку, — Читрадрива саркастически хмыкнул. — Что же до места, в котором мы очутились… Да, это вопрос! Признаться, я ожидал от Риндарии большего… ты понимаешь, в каком смысле. Ожидал встретить здесь своих. Вернее сказать, наших. — И Читрадрива хитро усмехнулся, искоса взглянув на Карсидара, которого по-прежнему коробило (хоть и не так сильно, как вначале), когда его причисляли к гандзакам. — А здесь что? Судя по твоему описанию и по виду трупов, лица которых остались необожжёнными, дикари явно не принадлежат к нашему народу. Эти русичи или урусы больше подходят на роль родственничков, да беда в том, что они совершенно не понимают анхито, а это, согласись, подозрительно.

— Даже «хайаль-абиров» не видно, — поспешил вставить Карсидар.

Читрадрива улыбнулся.

— Всё же, несмотря на поразительные способности, тебе не мешает поучить анхито. «Хэйаль-габир» — это единственное число, а множественное будет «хэйлэй-габир». Впрочем, это дела не меняет. Русичей слабаками не назовёшь, но, если ты утверждаешь, что они не «могучие солдаты», значит, так и есть. Да и страна…

Читрадрива повёл кругом рукой, указывая на уже очистившуюся от тумана раздольную степь. Только на самом горизонте маячили леса, да опять же — в отдалении слева всё ещё держалась смутная дымка.

— Где горы, интересно знать?! Мы же блуждали по горам, потом нырнули в эту проклятую пещеру — и вдруг перед нами плоская, как стол, равнина! Там, где туман, похоже, река. Ну, лесок паршивый вдали виднеется. Но где скалы, пропасти, ущелья…

— У меня это тоже в голове не укладывается, — согласился Карсидар.

— Знаю, — подтвердил Читрадрива. — Но это ещё полдела. Ведь ты, наверное, заметил, что ни татары, ни русичи совершенно не пользуются хоть чем-то похожим на хайен-эрец или чтение чужих мыслей. Ты в одиночку разгромил приличный отряд этих малорослых дикарей, и их враги не только сильно зауважали тебя, но и, заметь, стали побаиваться.

Карсидар вздохнул. Всё это было истинной правдой, да вот только как с этими внезапно пробудившимися способностями жить дальше?..

— А ты думал, легко быть колдуном? Травки насыпал, ручкой махнул, заклинание прошептал, и готово дело? — ехидно спросил Читрадрива. Однако в голосе его явственно чувствовалась то ли какая-то тоска, то ли огромная усталость.

Карсидар промолчал.

— Вот то-то и оно, что нет. Подобные представления — типичное для гохи заблуждение. Прежде чем начать колдовать, стоит двадцать раз подумать, шлинасехэ. Да и кроме того, все эти штуки бьют не только по врагу, но и по тебе самому. Сильнее ударишь — сильнее ударит тебя. Ты, можно сказать, не глядя уложил небольшое войско, но, словно в отместку, теперь все покойники точно восстали к жизни и набросились на тебя. Разве нет?

Карсидар вздохнул. Он действительно чувствовал себя таким разбитым, как будто много дней подряд сражался с каждым из сожжённых в голубом огне плосколицых воинов.

— Так значит, нельзя делать то, что я сделал? — спросил он грустно. — Зачем тогда вообще умение делать что бы то ни было лучше других…

— Можно, — возразил Читрадрива. — Можно. Только — повторяю! — умеючи. И это лишний раз подтверждает, что твоё приключение закончилось именно так отнюдь не случайно. Заметь, после всего совершённого тобой ты остался жив, разве что настроение испортилось и усталость одолела. Могу себе представить, что было бы с любым из наших, пожги он столько людей сразу!

— А ваши тоже могут жечь?

— Наши, — мягко поправил Читрадрива. — Врать не буду, не могут. И я не могу. Но ты-то смог! А я выразился образно. Однако уверяю: если самый тренированный и выносливый анах с помощью хайен-эрец уничтожит хотя бы полсотни человек, он уже будет похож на выжатую тряпку; если сотню — может и сам помереть. Ты же убил несколько сот человек, если не тысячу, и отделался упадком настроения. Ничего себе!.. Нет, шлинасехэ, ты не простой человек и не простой анах. Воистину, ты принц, выдающаяся личность. Вот подучу тебя немного, посмотрим, какие штуки ты станешь вытворять.

— Например?

— А, ерунда всё это, — беззаботно сказал Читрадрива. — Вот попробуй мягко войти в чужие мысли.

— Может, не надо? — Карсидар сразу испугался, что, чего доброго, возненавидит русичей, как перед тем возненавидел татар.

— Не бойся, я же рядом, — успокоил его Читрадрива. — Ты давай, не разговаривай, а расслабься, как я тебя учил…

«…и думай для начала обо мне, как обычно, когда мы с тобой разговариваем мысленно. Ты это уже умеешь», — почувствовал Карсидар. Делать всё равно было нечего, и он последовал совету.

«Так, хорошо. Теперь начинай думать… ну, хотя бы про этого чернявого парня. Он моложе других. Мне кажется, следует начинать с наименее опытных. Думай только о нём».

Карсидар попробовал перевести мысль на ехавшего за ними темноволосого воина. Его лошадь трусила сзади и немного справа. После первой же неудавшейся попытки он решил обернуться, чтобы легче было начать. И тогда почувствовал короткий приказ:

«Эй, не оглядываться! Я всё контролирую».

Видимо, после снятия серёжки, произведенного столь варварским способом, мысли Карсидара стали более открытыми для Читрадривы.

«Ничего, и от вторжения научишься защищаться, — успокоил его гандзак. — Давай, старайся. Ты должен научиться концентрировать внимание, но при этом ни в коем случае не напрягаться».

Карсидар приободрился, подумал о том, кто едет сзади-справа…

«Эй, легче!» — одёрнул его Читрадрива.

Карсидар мигом расслабился… и услышал:

«…почто потащил нас сюда, а не прямо в Киев? — думал чернявый, с явным неудовольствием разглядывая серый дорожный плащ предводителя. — День пасмурный, у реки сыро, холодно…»

«Довольно, довольно! — Читрадрива перебил ленивый ток мысли русича своей мыслью. — Видишь, у тебя получилось. Не так плавно, как хотелось бы, но всё же терпимо. И мы сразу узнали кое-что интересное. Нас везут не в то место, куда хотелось бы попасть молодому. Командир действительно опасается тебя, поэтому осторожничает. Теперь давай-ка проделай то же самое с ним».

Да, провернуть это оказалось не таким уж трудным делом. Ободрённый успехом, Карсидар последовал приказу Читрадривы. Однако то ли он действовал не слишком умело, то ли была ещё какая причина, только Михайло моментально осадил лошадь и оглянулся.

«Стоп!..» — мысленно вскрикнул гандзак, и Карсидар почувствовал, как в его мозг ударила мягкая горячая волна.

«Еле успел, — разобрал он смутную мысль Читрадривы. — Больно осторожен этот Михайло, с таким нужен глаз да глаз».

— Чего приумолк, Хорсадар? — спросил между тем предводитель, глядя исподлобья на разместившуюся на спине Ристо парочку. — И товарищ твой тоже не разговаривает. Кстати, как его зовут?

Михайло ждал ответа. А поскольку полного имени Читрадривы он не запомнил (да и кто знает, как относятся к гандзакам в этих краях), Карсидар предпочёл назвать краткое:

— Дрив.

— Что? Дрив? — Михайло насупился, цокнул языком, покачал головой. — Из древлян, что ли, будешь?

Читрадрива хотел что-то сказать, но Карсидар мысленно заткнул ему рот.

«Как?! — возмутился тот. — Перечить учителю вздумал?»

«Так надо. То ты мной руководил, теперь я не позволю тебе ответить», — подумал Карсидар, а вслух произнёс, утвердительно кивая головой:

— Древлян, древлян.

Читрадрива даже растерялся от такого нахальства, а Михайло скептически заметил:

— Лжёшь ты, ой, лжёшь, Хорсадар! Древляне, а слова человеческого сказать не умеете.

«Видишь, зря ты так», — мысленно пожурил Читрадрива.

Карсидар лишь махнул рукой (этот жест относился равно и к гандзаку, и к Михайлу), затем показал вперёд, кивнул и вопрошающе посмотрел на предводителя.

— Куда едем, спрашиваешь? Да в Вышгород, разве не ясно? Вы ж древляне, знать должны. — Михайло криво усмехнулся. — Кстати, вот он, Вышгород.

Дымка впереди окончательно рассеялась, и взорам путников открылась широкая река, плавно и величественно нёсшая свои воды с севера на юг. Отряд находился на левом берегу, а на правом, более высоком и местами обрывистом, стоял городок, посреди которого над кольцом стен возвышалась стройная белокаменная башня.



Глава XIV

В ВЫШГОРОДЕ

За дверью раздались приближающиеся шаги, но ещё за несколько секунд перед тем Карсидар понял, что это Читрадрива вернулся с прогулки по городу. И точно: двери распахнулись, и в комнату вошёл гандзак. На его лице было написано явное недоумение. С самого порога он возбуждённо заговорил:

— Слушай, Карсидар, теперь я точно знаю, что мы попали не туда, куда стремились.

— В самом деле? — Карсидар прошёлся по комнате. — Почему ты так решил?

— Я был на местном базаре, он здесь торжком называется. Насмотрелся на изделия здешних ремесленников. Так они ни в какое сравнение не идут с теми штуками, которые у тебя в рукавном арбалете. С этими железными прутиками, свёрнутыми в кружочки. Уж я и так расспрашивал, и этак, но всё без толку. Не понимают меня, хоть плачь! К кузнецу попросил отвести — то же самое. Вроде сообразительный малый, а как начинаю рассказывать, он только смеётся. Единственная похожая на твои прутики вещица — дужка замка. Есть там такие зубчики, наподобие зацепов, их ключом придавишь, потом отпустишь — они и встанут на место. Но такое и у нас могут сделать…

Читрадрива осёкся, сообразив, что выражение «у нас», по крайней мере на время, утратило для них всякий смысл, затем докончил:

— Я хотел сказать, что это не так уж сложно. А вот когда пруток раздвигается и сдвигается, как живой, совсем другое дело. Для них это такая же диковинка, как и для нас.

Карсидар отвернулся, опустил голову и медленно подступил к выходившему во двор окну. Снаружи было пасмурно; со сплошь затянутого низкими серыми тучами неба сеялся то ли меленький дождичек, то ли мокрый снежок. Печальное зрелище. Отвратительное, можно сказать.

И в преотвратнейшем положении они очутились! Ничего себе, «не туда попали». А куда же?! И главное: как им отсюда выбраться?

Если бы хоть Читрадрива помнил, чем кончилось их пребывание в злосчастной пещере! Но гандзак был в полном неведении относительно этого, как, собственно, и Карсидар. Усиливающийся с каждой минутой ветер, полосующий Карсидара вместе с конём на куски — вот и все его воспоминания. Далее, по словам Читрадривы, он потерял сознание и очнулся лишь на рассвете от невыносимой боли в правом виске. Насколько они теперь понимали, это был тот самый момент, когда Менке отсёк Карсидару ухо. Карсидар смутно припоминал, что тогда ему мерещился чей-то дикий крик; очевидно, то кричал Читрадрива, чувствуя его боль. Когда же он опомнился, то увидел вокруг голую степь, кое-где покрытую жалкими ростками лозы, а на горизонте — зарево пожара. Он решил посмотреть, что там случилось, и, подойдя поближе к пожарищу, встретил восседавшего на Ристо Карсидара в окружении русичей.

Вот и всё. Больше ничего Читрадрива припомнить не мог, как ни старался. И не мог сказать ничего определённого ни про собственное видение насчёт разорванного на куски Карсидара, ни про похожее видение товарища, ни про дальнейшую судьбу Сола (что стало с мальчишкой? засосала ли его пасть дракона или он всё же сумел удержаться за щербинки каменного пола? куда он девался, если унёсся вместе с ними?..) И самое главное — как они попали из гор в степь, из пещеры — на открытый воздух, на свободу? Раз они вошли в эту дыру, и буйный ветер умчал их прочь от входа — должен же быть где-то выход из пещеры!

Однако где этот выход? Почему ни Карсидар, ни, тем более, Читрадрива не заметили около себя чего-нибудь вроде воронки, овражка небольшого или любой другой подозрительной складки почвы? Вокруг была лишь слегка холмистая степь. Да и не холмы это вовсе, а так — бугорочки, похожие на застывшие тёмные волны.

Но самое плохое заключалось в том, что не обнаружив эту проклятущую дыру в земле, они, похоже, никогда не смогут вернуться обратно… Ни-ког-да!

Вот уж впору вспомнить слова из сказки: прямо пойдёшь — назад не воротишься…

— Да, это плохо, — флегматично произнёс Читрадрива. — Но сейчас меня больше волнует другое.

Карсидар вздрогнул и решил вначале, что высказал последнюю мысль вслух. Правда, для читающего мысли гандзака прочувствовать движения его души не составляет особого труда. Но ведь они договорились!..

— Что же тогда? — весьма прохладно спросил Карсидар, всем своим видом выражая недовольство тем, что Читрадрива нарушил их уговор.

— Прежде всего, мы должны решить, что будем делать в этой стране.

— Это мы решим, когда разберёмся, куда угодили, — возразил Карсидар.

— А если не разберёмся? Ведь нельзя исключить и такое.

Карсидар ещё пуще нахмурился. Воистину, это был самый худший из возможных вариантов. Они и так здорово влипли, попав чёрт-те куда, в какую-то Русь, вместо Ральярга, о котором здесь слыхом не слыхивали. И вовсе никакой это не колдовской край, к колдунам здесь относятся ничуть не лучше, чем в Орфетане; пока что им не встретился ни один местный гандзак или, на худой конец, «хайаль-абир»…

— И всё же не стоит впадать в отчаяние, — сказал Читрадрива. — Мы здорово влипли, не спорю, но…

— Ты что, опять мои мысли читаешь? — произнёс полушёпотом Карсидар, едва сдерживая раздражение.

С недавних пор между ними установилось соглашение: не общаться мысленно, когда они остаются вдвоём. При свидетелях — пожалуйста. Но если в присутствии других это могло пригодиться, то в данном случае не приносило никакой пользы, а только действовало на нервы.

— Ничего подобного. — Читрадрива старался держаться как можно спокойнее, но было видно, что и он сильно расстроен. — Думаешь, твоё волнение не выплёскивается наружу? Как бы не так! Мне вовсе не обязательно влезать в твои мысли, чтобы догадаться, о чём ты думаешь. Это написано на твоём лице. А я лишь хотел сказать, что не стоит отчаиваться.

— Легко тебе говорить «не стоит»! — с горечью воскликнул Карсидар. — А мне каково?! Ведь это я затеял экспедицию в Ральярг! Я втянул вас в эту авантюру, я же за всех и в ответе! И за тяжело раненного Пеменхата, и за Сола, с которым невесть что приключилось. Нас же с тобой занесло к чёрту на рога, я сдуру к дикарям попал, и теперь, вдобавок к седине пятнами, у меня полуха недостаёт.

Карсидар задохнулся в приступе бессильного и оттого бессмысленного гнева. Он весь дрожал, как в лихорадке.

Читрадрива невозмутимо произнёс:

— Кстати, о седине. Знаешь, шлинасехэ, а ведь белых волосков у тебя поубавилось. Я серьёзно.

Карсидар оторвался от созерцания безрадостной картины потонувшего в грязи хозяйственного дворика и пробормотал:

— Ты о чём?

— О щетине, которая растёт на твоём подбородке. И о волосах на голове. Да ты сам посмотри.

Надо сказать, что зеркало, которое предоставили в их распоряжение, было не очень хорошего качества — небольшая, слегка желтоватая пластина полированной бронзы. Но даже в ней было видно, что волоски, пробившиеся на едва затянувшемся молодой кожицей подбородке, все одинаково тёмные. Да и седых прядей в волосах на голове явно стало меньше.

Карсидар по привычке осторожно потрогал щёки, провёл рукой пониже. Растёт щетина! А седина, значит исчезает? Странно, весьма странно. Она у него с детства — по крайней мере, Эдана, жена Векольда ясно помнила, что Шелих попал на хуторок уже седым. Может быть, он поседел, когда удирал от «могучих солдат»? Или чуть раньше — во время осады прекрасного города, призрак которого промелькнул перед его мысленным взором там, в ночной степи? Как бы то ни было, с течением времени число белых волосков должно увеличиваться, а не уменьшаться.

Но если на подбородке растительность абсолютно новая, и мало ли что бывает в таких случаях, то как же волосы на голове?! Карсидар был знаменит ими на весь Орфетанский край, из-за чего приходилось всё время таскать шляпу с бахромой. Её Карсидар потерял в пещере; да и прикрывать голову здесь не было никакой нужды, тут за ней никто не охотился… по крайней мере, пока. Вот Читрадрива и заметил, что седины поубавилось.

И подбородок больно скоро выздоравливает. Татары прижгли его калёным железом, после этого вроде бы след на всю жизнь должен остаться… Ан нет, не тут-то было! Струпья на третий день поотсыхали, неделя прошла — и уже не болит ни капли! Да ещё борода вновь пробивается! Настоящие чудеса. Хоть и подозрительно всё это, как ни верти…

Карсидар почувствовал, как под охватывающей голову повязкой зачесалось изуродованное правое ухо. О боги, вот ещё странность! Русичи ежедневно делали ему перевязку, но со вчерашнего дня старик, исполнявший здесь обязанности лекаря, заявил слугам Михайла, что прикладывать зелье больше нет нужды. Рана на ухе затянулась молоденькой кожицей, как и на подбородке.

— Слушай, Читрадрива, тебе не кажется, что я всё больше становлюсь похожим на ящерку, у которой запросто отрастает оторванный хвост? — резюмировал эти грустные размышления Карсидар и добавил мысленно: «Ящерица. Или лягва. Холодная и мокрая. Гадость какая!..»

Читрадрива хмыкнул и покачал головой:

— Сравнение с ящерицей здесь вряд ли уместно. Вот на кого ты действительно становишься похожим, так это на истинного колдуна-гандзака, который по всем статьям превосходит своего учителя. И если быть до конца откровенным, то чем дальше, тем труднее мне управляться с таким учеником.

Карсидар отвернулся. Не хватало ещё, чтобы Читрадрива отрёкся от него! И это когда он так нуждается в поддержке и участии!..

Гандзак несколько вымученно хохотнул:

— Брось, шлинасехэ. Я не оставлю тебя в любом случае. И вовсе не потому, что я такой независтливый. Я бы с радостью заимел хоть десятую часть твоей силы! Впрочем, тебе видней, хорошо быть таким могучим или плохо… И не потому я тебя не брошу, что в этом мире мы более одиноки, чем где бы то ни было, а значит, нам необходимо держаться друг за дружку. И не оттого даже, что могу дать тебе слово. В конце концов, нет такой клятвы, которую нельзя было бы нарушить. Просто наш народ знает, что такое полное одиночество и что есть верность. И я тебя не предам, шлинасехэ. Это в крови у нас обоих.

— Ты серьёзно? — устало пробормотал Карсидар. Хотя достаточно было лишь немного сосредоточиться на мыслях Читрадривы, чтобы понять: он не лжёт.

— Ай-ай-ай, мой принц! — Гандзак шутливо погрозил ему пальцем, точно маленькому ребёнку. — Только что ты подозревал меня в копании в твоих мыслях, а сам чем занимаешься?

Карсидар поднял руки:

— Ну, Читрадрива, ты победил меня одним лишь этим замечанием! Победил, несмотря на мою хвалёную силу.

— Не силой я взял, а умением обращаться с ней. Но не грусти, ты скоро научишься владеть собой. Недаром я вызвался быть твоим учителем. Это пойдёт на пользу нам обоим.

— Думаешь?.. — Карсидар со скептическим видом передёрнул плечами. Он решил, что Читрадрива имеет в виду всё тот же поиск выхода из «пасти дракона». — Я уже пытался позавчера. Сам знаешь, ничего хорошего из этой затеи не вышло.

Да уж, неожиданный эффект получился! Пока Карсидар расслаблялся и потихоньку пробовал представить, как может выглядеть выход, и прикидывал, где он должен располагаться, ничего особенного не происходило. Зато примерно через полчаса после того, как Карсидар бросил бесполезные упражнения, небо неожиданно заволокли сизовато-серые тучи (а денёк, надо сказать, был погожий), и повалил густой снег. Затем началось вообще что-то невообразимое: загрохотал гром, засверкали разлапистые молнии, и одна из них ударила в пристройку храма, где русичи собирались, чтобы помолиться своим богам. К счастью, дело было в то время, когда храм пустовал. Да и пристройка представляла собой башенку с колоколами; значит, кроме звонаря, там и быть никого не могло.

Тем не менее, в городишке поднялся ужасный переполох. Слухи о том, что сотник Михайло привёз из-за Днепра (так называлась река) колдуна, который живьём попалил бессчётное число проклятых татар, обрастали самыми невероятными подробностями. Из уцелевших молельных домиков до глубокой ночи разносился окрест густой гул набатных колоколов, хотя обычно звонили понемногу утром и вечером. А на следующий день к ним зашёл Ипатий и объявил, что впредь до возвращения из столицы Михайла и тысяцкого Остромира (тысяцкий — это такая должность, «начальник над тысячью воинов», как перевёл сметливый гандзак; они как раз остановились в доме его здешнего родственника) Карсидару лучше не выходить из дома. Хорошо ещё, что Читрадрива всячески скрывал свои способности, и, не имея прямых доказательств против гандзака, русичи не запретили ему прогулки по городу…

— Я как раз не имел в виду твою позавчерашнюю попытку. Хотя учти, с этим не всё так безнадёжно. Говорю же, ты ещё научишься владеть собой. Но я подумал вот о чём: а не предложить ли тебе через Михайла или Остромира свои услуги местному князю? Мне кажется, у русичей назревают крупные неприятности с плосколицыми дикарями. А ты в одиночку уничтожил их отряд и тем самым заставил уважать себя.

Карсидар вынужден был признать справедливость этих слов.

— Вот и попробуй наняться на службу к князю! — радостно подхватил Читрадрива. — Тебе ведь не привыкать, верно? А сумеешь войти к нему в доверие — мы сможем лучше разобраться во всём. Собственно, получить свободу — это не проблема…

— Конечно, не проблема! — Карсидар вспомнил ударивший прямо с неба порыв ветра, который разметал горящий шатёр. — Освободиться мы сможем запросто, да только два чужеземных колдуна в этой стране всё равно останутся двумя беспомощными щенками.

— Ну, себя ты явно недооцениваешь. — Читрадрива склонил голову набок и прищурился, словно примериваясь перед тем, как взвалить на плечи тяжёлый мешок. — Это лишний раз подтверждает, что очень многое тебе ещё только предстоит осознать. Во всяком случае, ты больше напоминаешь не щенка, а сказочного слепого великана. Такой превратит зелёный лес в гору дров, прежде чем отыщется конская подкова. Но дрова-то — живые люди, а не деревяшки!

— Тогда лучше вообще тихонько исчезнуть отсюда. Чем, к примеру, татары хуже русичей? — сказал Карсидар, решивший поискать какой-нибудь другой выход… Но тут же пожалел о произнесенных словах — в душе мигом поднялась волна ненависти и отвращения, и его едва не стошнило.

— Ай, зачем лукавишь! — Читрадрива вновь погрозил пальцем. — С татарами ты уже испортил отношения. Их предводитель Менке отрезал тебе полуха и вообще хотел посадить тебя на кол, содрать с живого шкуру и замышлял прочие гадости. А Михайло подобрал тебя, велел перевязать, отвёз в этот самый Вышгород…

— И держит нас здесь, как двух редкостных зверушек, — съехидничал Карсидар.

Возразить на это было нечего. Обнаружив в степи двоих подозрительных чужестранцев, сотник не повёз их прямиком в столицу, а направился вдоль реки вверх по течению. Здесь была расположена небольшая, но довольно мощная крепость Вышгород. Правда, кольцевые стены оказались на поверку шестью земляными валами, просто издалека, да ещё в тумане, Карсидар не сумел рассмотреть этого. Но вокруг первого вала шёл ещё глубокий ров; замок был построен основательно, да и место для него выбрано очень удачно.

Вот в этой крепости их и заточили… То есть, нельзя сказать, конечно, что посадили под замок. После переправы Михайло сразу известил о всём произошедшем тысяцкого. Остромир явился незамедлительно, разместил обоих гостей в хороших светлых комнатах, а сам, в сопровождении сотника, отбыл в Киев — как поняли друзья, столицу этой страны, которая называлась Русью. С Карсидаром и Читрадривой были внимательны, предупредительны, отменно кормили, верный Ристо был ухожен. До неудачного «эксперимента» по обнаружению второго входа в пещеру Карсидар мог наведываться на конюшню, прогуливаться по крепостным стенам, вволю любоваться окрестным пейзажем, а Читрадриве даже теперь разрешалось ходить по городку в сопровождении приставленных к ним слуг.

Приложив немалые усилия, друзья разобрали местное наречие и уже могли довольно сносно объясняться с русичами, поэтому Читрадрива приносил с каждой прогулки какую-нибудь интересную новость. Например, третьего дня он выяснил наконец, кто такие древляне, после чего сдержанно отчитал Карсидара за бессмысленное враньё Михайлу. «Древлян, древлян, — передразнил он. — Видишь, что за древлян?! Понимаешь теперь, как подозрительны твои слова?» А вот насчёт Хорса дело обстояло похуже — некоторые при упоминании этого имени плевались и делали странное движение правой рукой, некоторые же толковали нечто невразумительное насчёт света…

За подозрительной парочкой самозванных древлян зорко следили, глаз с них не спускали денно и нощно. Оружие, разумеется, вежливо предложили не носить. Карсидар решил воспользоваться вынужденным бездельем и дать Читрадриве несколько уроков фехтования, используя тяжёлые длинные палки. Однако на второй же день явился вездесущий Ипатий и, угрюмо ворча, попросил их бросить эту «забаву». В общем, они оставались под наблюдением, поскольку…

— Ты прекрасно знаешь, что русичи тебя боятся, — сказал Читрадрива и добавил с чувством:

— Ещё бы им не бояться! Уважают они тебя, твою силу и могущество. Может, Михайло с Остромиром берегут таким образом дорогого гостя…

— Не берегут, — оборвал Карсидар речь гандзака. — А берегутся сами. Узкоглазый серёжку оттяпал…

Опять зачесалось под повязкой, и он потрогал кармашек пояса, где лежала драгоценная вещичка.

— …вот они и пытаются защитить себя. Понимают, что если не сделать этого, если хоть пальцем тронуть нас — я им покажу!

— Если бы ты действительно хотел им показать, то уничтожил бы вслед за татарами. Разве нет?

— Что правда, то правда, — вздохнул Карсидар. — Но они ведь ничего плохого нам пока не сделали, да и внешне похожи на нас… Гм. Особенно на тебя, — он шутливо поклонился русоволосому и голубоглазому Читрадриве. — А уж каким удачным именем я тебя наградил. Дрив-древлянин!..

Тот фыркнул:

— Лучше не напоминай! А насчёт службы у князя подумай, не отказывайся заранее.

— Там посмотрим, — ответил Карсидар немного задиристо. — Вот вернётся наш благодетель Михайло…

Они вздрогнули, одновременно посмотрели в окно, а затем друг на друга. Со двора доносился отчётливый конский топот.

— Ты что, и события предугадываешь? — спросил Читрадрива.

Заскрипели петли тяжёлых ворот, во двор въехал небольшой конный отряд. Среди прибывших нетрудно было различить фигуры тысяцкого и сотника.

— Явились, не запылились, благо пыль дождём прибило, — проговорил Читрадрива. — Ну что ж, скоро нас призовут в гридницу. Узнаем, что решил насчёт колдуна и его подручного местный правитель.

Однако гандзак ошибся. За ними не прислали ни до обеда, ни после. Только вечером явился Ипатий и угрюмо буркнул:

— Ну, Хорсадар, Дрив, ступайте оба к Остромиру. Ждёт он вас.

Гридница была длинной прямой комнатой на манер парадного зала, только поменьше и не с каменными стенами, а с деревянными. Возможно, так строили из-за прохладного климата, ведь в деревянном доме теплее. «Думали, едем на юг, отогреемся, а тут, оказывается, хуже, чем в Орфетанском крае», — твердил гандзак, недовольный тем, что им с Карсидаром запретили драться на палках (эти упражнения согревали).

К стене гридницы прислонился Михайло. Он был без доспехов, но с мечом. А на стуле с высокой спинкой развалился нарядно одетый тысяцкий. Правда, спинка такой высоты лишь подчёркивала малорослость коренастого широкоплечего Остромира, и, несмотря на всю серьёзность момента, Карсидар едва сдержал улыбку.

— Эй, Ипатий, проверь, нет ли кого за дверью, — обратился сотник к бородачу, вошедшему в комнату вслед за Читрадривой и Карсидаром.

Ипатий выглянул за дверь, отрицательно мотнул головой и остался стоять около входа. Кроме них ни в гриднице, ни около неё никого не было.

— Хорошо. — Остромир подобрался, даже привстал немного на стуле, чтобы казаться выше, и сказал гостям:

— Слыхал я, что вы научились говорить по-нашему. Так?

— Верно, научились, — подтвердил Карсидар.

В глазах тысяцкого мелькнуло изумление. Он задумчиво подкрутил левый ус и обратился к Михайлу:

— А ты часом не напутал? Или они тебя поначалу обманули?

— Что ты, Остромир! — Михайло растерянно развёл руками. — Лопотали они бойко, это верно, да только всё по-своему, непонятно. Но чтобы так…

— Не подозревай за Михайлом худого, — поддержал начальника Ипатий. — Я сам могу подтвердить, что они выучились. При мне ведь дело было, я за ними, почитай, неотрывно наблюдал.

— Наблюдал, — тысяцкий тяжело вздохнул. — Как же ты не доглядел, что колдун молнией в святую церкву ударил?

Остромир вперил жёсткий взгляд в Карсидара и резко спросил:

— А ну, Хорсадар, сознавайся: кидал молнию в церкву?

«Не отвечай необдуманно, он не в духе. Видимо, что-то случилось в столице», — почувствовал Карсидар мысль Читрадривы.

Впрочем, он и сам насторожился, уловив витавшую в воздухе подозрительность, попробовал аккуратно проникнуть на самый краешек сознания сотника, как учил гандзак. И, прежде чем чуткий Михайло вздрогнул, Карсидар уже знал: точно, поездка не удалась. По крайней мере, её результаты оказались для русичей неожиданными.

— Что такое церква? — спросил он, чтобы слегка протянуть время. — Дом, у которого молнией разбило пристройку?

— Ты малоумным не прикидывайся! — строго сказал Остромир. — Знаешь ведь, куда метил, чёрная твоя душа. Аль ещё в какое место целился?

И тысяцкий обратился к Ипатию:

— Другого чего не разбило?

Бородач отрицательно мотнул головой, а Карсидар сказал как ни в чём не бывало:

— Не направлял я молнию в церкву вашу. Да и как я мог сделать это, сидя взаперти?

— На пристройке башенка была, — вставил слово Читрадрива. — А молния всегда в высокое место бьёт — в деревья и в дома.

Остромир глянул исподлобья на Михайла, проворчал:

— Ишь, и этот лопотать по-нашему выучился! Оба они одного поля ягоды. — После чего обратился к гандзаку:

— Ты не суйся в наш разговор, а то не посмотрю на ваше колдовское звание и допрошу обоих, как полагается! Живо мне всё выложите.

«А ты не пугай», — хотел ответить ему Карсидар, но был остановлен Читрадривой, который мысленно велел ему не раздражать лишний раз тысяцкого.

Видя, что гости не вступают в препирательство, Остромир немного смягчился и продолжал:

— Зря вы так поступили с церквой наших любимых святых. Слух о том докатился уже до самого митрополита…

— Святые — это ваши боги? — всё-таки не выдержал Карсидар.

Тысяцкий издал то ли вздох разочарования, то ли стон.

— Поганцы они оба, и Хорсадар, и Дрив, — заметил Ипатий.

А Михайло пояснил, как умел:

— Бог у нас один, и Он есть Господь Иисус Христос, как учит Евангелие. А святой — это человек, который ходил в Боге и поступал по Его заветам. Наибольшие из наших святых — это Борис и Глеб, княжичи, сыновья Володимира Великого. Были они схоронены в этой самой церкве, которую ты, поганый колдун Хорсадар, молнией разбил.

«Ты что-нибудь понял?» — мысленно спросил Карсидар.

«То же самое, что у нас, — отозвался Читрадрива. — Русичи считают, что бог у них один, а на самом деле богов этих много. Как и наши боги, Борис и Глеб жили с ними, даже были детьми их правителя. Однако не стоит заострять на этом внимания. Видишь, тысяцкий крайне мрачен. Определённо, случилось что-то нехорошее».

А вслух сказал:

— Вот ты постоянно твердишь, что мой товарищ ударил молнией в церкву. Но с чего ты взял, будто мы можем повелевать грозой? Нам это непонятно.

— Михайло? — обратился Остромир к сотнику.

— Да как не думать! — воскликнул тот. — Как не думать. Не было вас в Вышгороде — не было грозы зимой, не били молнии в церкву.

— Никогда-никогда? — спросил Читрадрива хитро прищурившись. Видимо, несмотря на чуткость Михайла он всё же потихоньку копался в его мыслях.

— Ну, по крайней мере, не на моей памяти, — признался сотник отворачиваясь. — Но вы явились сюда, и такое случилось. А тут еще, когда мы нашли Хорсадара… — Михайло на миг запнулся. Была в этой паузе какая-то странность, недосказанность. — Как же тут не заподозрить!

— А что случилось, когда вы нашли Карсидара? — спросил Читрадрива. По голосу чувствовалось, как он напрягся.

— Нешто ты не знаешь? — недоверчиво спросил сотник. — Чай, не глухой и не слепой, рядом был…

— Тоже ведь гром был да молния, — не вытерпел Ипатий.

— Ну!.. — предостерегающе одёрнул его сотник, но было поздно.

Карсидар наконец догадался, в чём дело, и так и замер, разинув от изумления рот. Перед его взором колебалось неясное видение: в нижней части крутого горного склона зияет отверстие пещеры, из неестественно-чёрных недр которой время от времени вырывается приглушённый рокот, похожий то ли на шум обвала, то ли на отдалённый раскат грома; а в глубине провала вспыхивают и тут же гаснут лиловые отблески.

«Гром и молния!» — едва не выкрикнул он.

«Да, гром и молния, — подтвердил Читрадрива. — Они были в „пасти дракона“. И русичи видели эти знаки ночью при нашем появлении здесь. Значит, они были рядом с выходом. А когда ты попытался определить это место, вновь появились молнии. Не знаю, в чём тут дело, но это явно неспроста».

— Мы оба были в беспамятстве, — просто сказал гандзак. — Иначе Карсидар, который позже сжёг татар, не позволил бы им себя захватить. Да и я, уж поверьте, не стал бы отсиживаться в кустах.

— А что, ты тоже?.. — осторожно поинтересовался тысяцкий, воздержавшись, впрочем, от того, чтобы добавить «колдун».

— Я бы попытался помочь другу, — сказал Читрадрива, избегая прямого ответа на вопрос Остромира. — Но я не знал, что он нуждается в помощи. Поэтому расскажите, что вы видели и слышали.

Ипатий хмыкнул. Михайло слегка выдвинул из ножен меч, сунул его обратно, вопросительно посмотрел на тысяцкого, который задумчиво разглядывал сцену пира, нарисованную на противоположной стене гридницы.

— Ладно, древлянский колдун, расскажу. Хоть вы с Хорсадаром порядочные лжецы…

«Слышишь?» — укоризненно подумал Читрадрива, заставив Карсидара покраснеть.

— Так вот, слушай. Подступил к Киеву Менке, один из татарских ханов. Начал предлагать нам поддаться. Ясное дело, эти собаки замышлять доброго не могут, пощады от них не жди, даже пленных они не милуют. Вот наш князь Михайло Всеволодович велел нам подглядеть…

При упоминании имени князя голос сотника странно дрогнул, что не ускользнуло от внимания Читрадривы. Карсидар же не заметил этого, его интересовало другое.

— Кто такой Менке? — спросил он.

Тут случилось неожиданное. Остромир вскочил, несколько раз прошёлся около своего стула и со стоном убежал в дальний угол гридницы.

— Менке, то большая собака, — шёпотом сообщил Михайло. — Шелудивый пёс, безбожный хищник, почти как Буняка.

Карсидару очень хотелось спросить, кто же в таком случае Буняка, но, чтобы не отвлекать рассказчика, он осторожно заглянул в его мысли. Впрочем, в голове Михайла вертелось загадочное слово «половец» да образ полудикого чудовища.

— Этот Менке дрался с нашими на Калке шестнадцать годов тому, — продолжал сотник. — Знаменитая была сеча! Мы бы порубали татар, да только половцы, которые тогда были с нами заодно, кинулись бежать и наскочили на наших воев. Как нарочно! Смешалось тут всё, татарские собаки осмелели, в лютых волков превратились. Много наших у той речки полегло, ой, много!.. Один Мстислав Романович — царствие ему небесное, храбрый был князь, — на каменном холме за возами от этих шелудивых оборонился да сдался на милость степовика Плоскини…

— Постой, постой, — прервал его Карсидар, окончательно запутавшийся во врагах и союзниках, в названиях народов и чуждых именах. — Скажи хотя бы, кто этот Плоскиня.

— Из наших он, степовой русич. Эх вы, а ещё говорите, что древляне! — с горечью сказал Михайло. — Ничего-то вы не ведаете. Так вот, этот степовой русич Плоскиня был заодно с татарами. Он из степи, татарские псы оттуда же. В общем, присягнул он им, ясно? Мстислав и решил сдаться ему. Всё же православный христианин, а не безбожник. Только окаянный Плоскиня решил, что присяга собаке крепче рода-племени (так его татарва застращала!), и выдал Мстислава с воями поганцам проклятым! Вот те и связали их, положили под доски, сели сверху трапезничать в честь победы, а потом проехались по доскам возами. И Мстислава Романовича, а заразом с ним и младших князей, под досками задушили.

Карсидар вспомнил, что Менке видел в мыслях эту самую картину. Припомнил он также, как подходил к нему человек, внешне похожий на русичей.

— Знаешь, Михайло, а ведь я видел в татарском лагере вашего, — сказал он, содрогаясь от отвращения.

— Не наш то был, а степовик, — уточнил сотник. — И окаянный пёс Менке был шестнадцать лет тому у Калки. И Остромиров брат… — последнюю фразу он произнёс едва слышным шёпотом.

Карсидар и Читрадрива переглянулись.

— Порубали-то воев Мстиславовых, когда князей задавили, — тихо продолжал Михайло. — И брата нашего Остромира также. В его доме-то вы живёте, в братнем наследии. Вот когда князь прослышал, что Менке подступил к Киеву, да наказал Остромиру выведать, что и как, тот и поклялся страшной клятвой, что жив не будет, а доберётся до этого пузатого татарина и самолично вспорет ему брюхо. А ты, Хорсадар, его опередил. Не дал отомстить, клятву исполнить. Так что не спрашивай у Остромира, кто такой Менке.

Сказав это, сотник выразительно посмотрел на Карсидара.

— Но что же вы видели ночью в степи? — Читрадрива решил вернуть разговор в прежнее русло.

— Так я и говорю. Переправились мы на левый берег, двинулись к лагерю. Больно близко подходить опасно, но что поделаешь! Остромир наказывал вслед за князем: «Глядите, ребятушки, хорошенько. Мне этого Менке хоть из-под земли достать надо». В общем, оставили мы коней на попечение Сбышатки — это чернявенький такой, помните? — да и пошли поближе. Ночь тёмная, хоть глаз выколи. Только вдруг неподалёку ка-ак загрохочет да ка-ак сверкнёт! И где-то подальше тоже блеснуло синим, только уже без грома.

— И ничего не синим, а лиловым, — вставил Ипатий, внимательно прислушивавшийся к разговору сотника с гостями.

— Может и лиловым, врать не буду, — неуверенно согласился Михайло. — Кой у кого глаза помоложе моих. В поле темно было, а тут сослепу… В общем, перепугались мы, к земле приникли. И надо же — мимо татары шмыгнули. Видать, тоже решили поглядеть на чудной сполох. Но пронеслись они чисто возле нас! Чуток левее взяли бы — и всем нам голов не сносить, потому как было их втрое больше нас.

— К коням вернулись ни живы ни мертвы, — добавил Ипатий, обращаясь к Читрадриве. — Тут как раз лагерь татарский загорелся, а потом и степь. Мы пошли поглядеть, что там и как. И нашли Хорсадара, а за ним тебя.

Гандзак принялся уточнять детали: как блестело в отдалении, точно ли не было там грома, да почему русичи не разделились и не пошли глядеть на второй сполох. Ясно было, что он ищет любые зацепки, чтобы поточнее определить место выхода из пещеры.

А Карсидар, во многом неожиданно для себя, утратил к этому интерес. Прежде всего, он был мастером; профессиональные навыки въелись в его плоть и кровь весьма основательно, и теперь он чувствовал: на русичей надвигается большая беда — а раз есть беда, есть и работа для наёмника. В своё время король Орфетанский, под угрозой мятежа и перед лицом нашествия дикарей, объявил всеобщее примирение, и Карсидар участвовал в битве на берегах Озера Десяти Дев. Теперь что-то похожее намечалось и здесь…

Ну, и дурак же он! Дубина настоящая. Мог бы сообразить, что раз мальчишкой удирал от «могучих солдат», на выходе из пещеры его ждёт всё та же война, а отнюдь не мирная жизнь, что и здесь может быть высокий спрос на людей его звания. Попал, что называется, из огня да в полымя, и Читрадриву с собой прихватил. Хорошо хоть Сол остался… Или нет?! Куда же он запропастился, в самом деле?..

— А третьей вспышки не было? — спросил Карсидар рассеянно.

«Это ты насчёт мальчика? — понял Читрадрива. — Вряд ли. Ночь была тёмная, свет видно хорошо. Они бы не проморгали».

— Третьей? — Ипатий ненадолго задумался. — Нет. Пожалуй, не было. А что?

Значит, Сол не попал сюда. От этого Карсидару сделалось грустно, и он поспешил переменить тему разговора, спросив:

— А что князь? Ведь вы в столицу ездили, в Киев.

Михайло, который рассказывал Читрадриве что-то насчёт расплавившегося оружия, поперхнулся на полуслове. Ипатий издал звук, похожий на протяжное «а-а-э-э».

— А бросил нас князь! — неожиданно весело сказал Остромир, выходя из самого дальнего угла гридницы к остальным. — Бросил, распрекрасный!

Читрадрива и Карсидар переглянулись, поражённые столь необычным известием.

— То есть как это бросил? — переспросил Карсидар. Услышанное просто не укладывалось в голове, противоречило всем его представлениям об ответственности правителя за жизнь подданных и судьбу своего государства.

«Вот! — послал ему мысль Читрадрива. — Вот что случилось в столице. Ясно? Это и есть дурное известие».

— Стой, Остромир, зачем?.. — попробовал остановить тысяцкого Михайло, но тот, не слушая подчинённого, продолжил со всё нарастающим раздражением:

— Как бросил? А просто! Князь Данило Романович вышиб его из Галича, а сынок его, Ростислав Михайлыч, высватал себе угорскую королевну да и поехал к ней. А между тем татары его вотчину, Чернигов то есть, спалили — Мстислав Глебович города не удержал. Вот наш Михайло Всеволодович и подумал: чего в Киеве татар дожидаться? — взял и драпанул в Угорщину вслед за сыном! Тьфу!!!

Остромир звучно плюнул на пол, подбежал к своему стулу, плюхнулся на него и, обращаясь к потолку, взмолился:

— Господи Исусе Христе, за что Ты караешь Русь так немилосердно?! Почто не даёшь нам князя толкового, который в годину тяжких бедствий пёкся бы не только о своей выгоде, но и о подданных?! Чем мы тебя прогневали? Чем, Господи-и-и?..

— А вы… без князя не можете оборониться? — без всякой задней мысли спросил Карсидар. Если честно, он не понимал, почему так отчаиваются эти люди. Как истинный мастер, Карсидар привык действовать в одиночку и рассчитывать только на себя. Какой командир? Карсидар сам себе и командир, и подчинённый. Сам за себя в ответе перед собой же.

— Без князя?!

Казалось, Остромир готов был испепелить презрительным взглядом наглого выскочку, и от более бурного проявления эмоций его сдерживало лишь осознание того, что Карсидар может испепелить весь городок на самом деле, а не в воображении.

— Эй, Михайло, а они всё же смахивают на древлян, — чуток поостыв, сказал тысяцкий насмешливо. — У древлян никогда не бывало своего толкового князя, оттого мы и верховодим над ними.

— Князь — это святое, — поддакнул Ипатий.

«Как и святые княжеские сыновья», — ввернул Читрадрива ехидную мыслишку.

— Нам бы хоть какого князя, — подытожил Михайло, — лишь бы согласился править нами и оборонять Русь от татар.

— Так уж и любого? — немедленно запротестовал Остромир. — Самые лучшие князья — Мономаховичи!

— Да где ж ты возьмёшь Мономаховичей? Кто из них к нам сунется? — возразил Михайло. — Ярослав вон был, да весь вышел. Умчал в свою Суздаль, как только прознал, что место в вотчине освободилось.

— А Михайло Всеволодович этот… который в Угорщину подался… он Мономахович или как? — поинтересовался Карсидар со всей возможной осторожностью. Он понял, сколь болезненно переживают эти люди предательство правителя, поэтому старался не раздражать их.

На этот раз Остромир воздержался от скептического замечания насчёт поразительной неосведомлённости древлян и устало разъяснил:

— Он сын Всеволода Чермного и происходит из черниговской династии. Чужак он, потому и бросил Киев татарам на потраву.

— А Ярослав Всеволодович урождённый киевский князь, что ли? Новгородец он, бросил нас и ушёл преспокойно в Суздаль, в вотчину свою, — с грустью проговорил Михайло и докончил:

— Даром что Мономахович… Значит, нужно не одно только родословие. Надо, чтобы князь не чужак нам был.

— Новгородец, новгородец… — Остромир потянул ворот рубахи, словно тот душил его. — Сделали предложение молодому новгородскому князю Александру Ярославовичу, чего же он медлит?

— Поехали послы, — сдержанно молвил Михайло. — Да только не близко Новгород, вот и не слыхать пока ничего. Но, надеюсь, скоро услышим.

— Дай-то Бог, — тихо проговорил Ипатий. — Говорят, Александр Новгородский хоть молод, да смышлён.

Карсидар, между тем, послал Читрадриве мысль:

«Ну как, видел ли ты что-нибудь подобное?! Насколько я понял, никто не хочет занимать престол в столице государства. Просто поразительно!»

«Ничего удивительного здесь как раз нет, — возразил гандзак. — Все панически боятся татар, с которыми ты так лихо расправился. И из трусости предпочитают бежать в провинцию. Поэтому я и говорил тебе: подумай насчёт службы у князя, не пожалеешь. Ведь если ты поможешь совладать с татарами…»

Карсидару действительно начинала нравиться эта идея. Плосколицых он люто возненавидел, русичи его побаиваются. Почему бы, в таком случае, не попробовать? Его и в самом деле зауважают ещё больше. Подумав так, Карсидар решил обратить внимание спорщиков на то, о чём они успели позабыть.

— Погодите. Что же получается? Кто сейчас князь? — спросил Карсидар. — К кому вы ездили и к кому нас повезёте?

— Князя в Киеве пока нет, — со вздохом сказал Остромир. — Был Михайло Всеволодович, да уехал в Угорщину. Надеемся, у нас будет в скором времени князь Александр, к нему вас и приведём.

— А пока переезд в столицу откладывается? — не очень уверенно сказал Читрадрива.

И едва Карсидар подумал, что гандзак продолжает потихоньку копаться не только в его мыслях, но и в мыслях русичей, сотник Михайло ответил:

— Нет.

— Нет? — удивился Карсидар. — Но раз сейчас нет князя…

— Зато есть митрополит Иосиф, — как бы невзначай произнёс тысяцкий. — Как я уже сказал, до него дошёл слух об учинённом тобой, Хорсадар, безобразном деянии. Мало того, что церкве Бориса и Глеба досталось от Андрея Юрьевича…

— Подождите, а это кто такой?! — едва ли не завопил Карсидар.

— Так, сынок Юрия Мономаховича. Он умыкнул из этой церквы икону Божьей Матери и увёз в свою Суздаль, — зло сказал Остромир, а Ипатий проворчал:

— Церковный тать!..

— Он не только это украл, не забывай, — строго молвил тысяцкий. — Но дело не в Андрее. Теперь вы причинили церкве наших святых ещё больший урон, самозванные древляне.

— Вот митрополит и хочет взглянуть своими глазами на дар, посланный нам поганцем Хорсом, — добавил Михайло. — А потому мы завтра же на рассвете едем в Киев. И если в ближайшее время какой-нибудь князь не возьмёт киевский стол в свои руки, митрополит уж решит, как с вами поступить.



Глава XV

СВЯТО МЕСТО ПУСТО НЕ БЫВАЕТ

— Вот он, Киев наш, — мрачное лицо Остромира преобразилось, морщины на лбу разгладились, а в голосе почувствовалась затаённая гордость.

Они переправились через Почайну и узенькими улочками предместья направились к менее широкой Глыбочице. Огромный верхний город надвигался на них. Создавалось впечатление, что неизвестный сеятель щедрой горстью рассыпал по исчерченной реками равнине маленькие деревянные домики бедноты, а из этого посева поднялись величественные всходы — расположившиеся на горе златоверхие церкви и дома местной знати, обнесенные высокими стенами с башенками и воротами.

— Да, красиво, — сдержанно согласился Карсидар.

Слов нет, картина будто выросшего из земли города производила впечатление, тем более при взгляде из предместья. Но опытный глаз профессионального наёмника, наряду с выгодным положением крепости, не мог не подметить один недостаток, присущий, впрочем, всем городам подобного типа — деревянные домишки окраины, как нарочно, слишком тесно прилепились друг к дружке, и устроить в таком месте грандиозный пожар не составляет никакого труда. А если бы ветер соответствующей силы подул в сторону горы, искры могло бы занести даже туда…

— Красиво? Хе! И это всё, что ты можешь сказать?! — возмутился Михайло. — Эх, Хорсадар, да ведь в целом свете не сыскать города лучше нашего Киева!

И с видом полнейшего разочарования махнул рукой: дескать, что с него взять, с этого поганца чужеземного…

— Интересно, помилуют ли за красоту ваш город татары? — спросил Читрадрива, которому хвастовство сотника почему-то действовало на нервы.

Михайло метнул на него сердитый взгляд, но ничего не ответил.

Дальше ехали молча. Каждый был занят своими мыслями, большей частью невесёлыми. Карсидар поплотнее запахнул полы тёплого мехового кафтана, который вместе с шапкой выдал ему на дорогу тысяцкий. Ух, и похолодало же! За неделю, проведенную в Вышгороде, около берегов Днепра намёрз порядочный лёд. Почайна застыла уже до половины, а лежащая впереди Глыбочица и вовсе стала. Если так пойдёт дальше, под ледяным панцирем окажутся все реки и перестанут защищать от дикарей этот прекрасный город! Наоборот, из препятствия они превратятся в удобное для переправы место. Тогда и обороняться будет гораздо труднее…

Через Глыбочицу переехали прямо по льду, минуя лежавший немного в стороне мост, и направились к дороге, которая вела к юго-западной стороне крепости. Дальше шёл подъём. Карсидару пришлось быть предельно внимательным. У остальных лошадей на подковах были шипы, и они шли по обледеневшему, местами крутому склону без особого труда, в то время как Ристо время от времени спотыкался. Читрадриве было легко — ему Остромир выделил лошадь со своей конюшни…

Когда отряд был на полпути к воротам, от них отделилась маленькая фигурка и устремилась к всадникам. Русичи стали внимательно приглядываться к бегущему.

— Василько, что ли? — ни к кому конкретно не обращаясь произнёс ехавший впереди Ипатий.

— Вроде как Василько, — согласился сотник. — Видать, что-то случилось…

Он с сожалением оглянулся на Карсидара и слегка насмешливо сказал:

— Эх, древлянская твоя душа! Кабы ты догадался коня подковать как следует, сейчас бы мы наподдали и узнали быстро, в чём дело, а так…

Тут Михайло нетерпеливо крякнул и стегнул лошадь концом уздечки. Он бы и ускакал вперёд других, но был остановлен строгим окриком тысяцкого:

— Куды-ы?!

— Так поеду узнать… — сотник придержал свою пегую так же резко, как перед тем пустил вскачь.

— А ну не балуй! — приказал Остромир, который, наверное, не хотел, чтобы подчинённый получил известие раньше него.

На это Михайло ничего не ответил, а занял прежнее место в кавалькаде.

К счастью, ждать пришлось недолго. Несмотря на гололёд, парнишка нёсся под гору со всех ног, хоть и рисковал поскользнуться и свернуть себе шею.

— Ну, Василько, чего там? — крикнул нетерпеливый Михайло, едва вестовой приблизился к ним на достаточное расстояние.

— Остромир! Михайло! Князь у нас!.. — срывая голос, радостно завопил тот.

— Да ты что?! — как один человек изумились русичи, а потом беспорядочно посыпались вопросы:

— Кто?

— Когда?

— Откуда?

— Уж не Александр ли Ярославович откликнулся?

— Аль Михайло Всеволодович одумался и вернулся с полдороги?

— Не-а…

Разогнавшийся подросток попробовал затормозить, на бегу схватился за стремя сотниковой лошади, едва не грохнулся наземь, но всё же сумел удержаться на ногах. Из-под серой войлочной шапки по раскрасневшемуся лицу Васильки градом катился пот, он задыхался и даже пару раз начинал покашливать.

— Князь… новый. Ростислав Мстиславыч.

Вопреки ожиданиям Карсидара, это сообщение было встречено без особого энтузиазма. Русичи на некоторое время призадумались, а парнишка тем временем имел возможность отдышаться. Чем-то он напоминал Карсидару Сола — то ли повадками, то ли изумлённо-ищущим выражением глаз, — хотя был постарше и внешность имел совершенно другую. Да и говорил на чужом языке… Эх, всё-то здесь чужое!

— Так когда? — спросил Остромир, вышедший из состояния задумчивости раньше других.

— Вчерась, аккурат после обеда, — проговорил Василько, уже почти отдышавшийся.

— А чего нас не известили? — Михайло посмотрел на подростка так, будто именно он был виноват в этом, а не более старшие сотниковы слуги.

— Хотели, да ведь сегодня вас ожидали в Киев. — Василько сплюнул под ноги, с шумом вдохнул-выдохнул и, окончательно успокоившись, продолжал:

— Вот нас и выставили на всех воротах, через которые вы могли проехать. Меня на Подольские ткнули, — сообщил он, хоть это и так было яснее ясного.

— А-а-а… что Александр Новгородский? — без особой надежды спросил Остромир.

— Всё уже, всё! Есть у нас князь, и довольно об этом, довольно, — как-то слишком быстро заговорил сотник и добавил скороговоркой:

— Свято место пусто не бывает.

— А этот Ростислав из Мономаховичей? — осторожно спросил Читрадрива, который, в отличие от Карсидара, уловил разочарование русичей.

— Из Мономаховичей, из Мономаховичей, — проворчал Ипатий. — Через другого Ростислава Мстиславыча, прадеда его. У того Мономах дедом был.

— Ну, так что же вам ещё надо? — по-прежнему тихо и осторожно продолжал Читрадрива. — Сам ведь говорил в Вышгороде, что вам бы хоть какого князя…

— То я говорил, — возразил Михайло.

— А что лучшие князья — Мономаховичи…

— Я сказал. И от слов своих не отрекусь, как не отрекался никогда, — молвил Остромир. — И теперь скажу, что лучшие князья — это Мономаховичи.

«Они явно недовольны, как ни пробуют увильнуть от ответа», — почувствовал Карсидар мысль Читрадривы.

— Ну, объявился у вас князь, к тому же Мономахович. Что же тогда… — начал Читрадрива, но Остромир прервал его самым бесцеремонным образом:

— А кто тебе сказал, что мы недовольны? Князь есть, и слава Богу. Наоборот даже, — тысяцкий старался выглядеть весёлым, и это ему почти удавалось. — Эй, малый, есть у тебя ещё что для нас?

— А как же! — Василько улыбнулся открыто и доброжелательно. — Князь ждёт вас вместе с…

Тут улыбка сползла с его лица. Василько посмотрел сначала на Читрадриву, затем перевёл взгляд на Карсидара, да так и остался стоять с разинутым ртом, видимо, не зная, обидятся ли они, если во всеуслышанье назвать их колдунами.

— Добро, — подытожил Остромир, чтобы как-то замять неловкость. — Итак, едем через Копырев, как и собирались, но ко мне на двор, а не к митрополиту… Да, малый, — обратился он к Васильку. — Митрополит у князя будет, или к нему особо завернуть?

— Митрополит? — паренёк вздрогнул, словно очнувшись ото сна. — Ага, ага, сказывали, у князя будет.

— Тогда сыпь к Западным воротам… Небось, там нас ждали?

— Там, там, — подтвердил Василько. — И на других, что в Городе Володимировом…

— Вот и ладно. Скажи, что мы приехали, пусть возвращается, кто там стоит. А на другие Подольские я сам гонца пошлю.

Паренёк припустил в гору, изредка оглядываясь.

«Испугался он колдунов, ох, как испугался!» — мысленно произнёс Читрадрива.

— Ну, довольно стоять. Князь ждёт. Н-но!

Остромир тронул поводья, его конь двинулся вперёд. За ним последовали остальные.

— Ко мне поедем, — рассудительно сказал тысяцкий. — Вас поначалу надо в порядок привести. Не то скинешь кафтан, а у вас с Дривом одёжа некудышняя. Тем паче князь новый, к чему позориться?

— Не мешало бы передохнуть с дороги, — вежливо согласился Читрадрива и в мыслях похвалил гостеприимство русичей.

Народу на улицах в части города, называемой Копыревым, было значительно больше, чем в оставшемся внизу предместье. После того, как они миновали ворота и, провожаемые хмурыми взглядами стражей, поехали по широкой улице, Карсидар обратил внимание, что в переулках толпятся зеваки. Да и из домиков, и со дворов за ними следили.

«Василько, небось, наболтал, что тысяцкий колдунов везёт», — с неудовольствием подумал Карсидар, которому не нравилось, когда на него обращают слишком пристальное внимание.

«И без Василька слухи расползаются, — мысленно отозвался Читрадрива. — Здесь уже прекрасно знают, что ты в церкву молнией попал, поэтому…»

Тут гандзак вздрогнул, и его лицо сделалось таким сосредоточенным, точно он пытался услышать скрипение лапок и крылышек умывающейся мухи.

«Что случилось?» — немедленно насторожился Карсидар.

«Да услышал кое-что любопытное… Кто-то сказал… — Читрадрива завертел головой, затем успокоился и возразил сам себе:

— Нет, почудилось. Просто народ шумит».

Людей действительно прибавлялось с каждым кварталом. За внутренними воротами в районе, называемом Новым Городом, народу оказалось ещё больше. А на дворе у Остромира вообще собралась целая толпа.

Всадники спешивались нарочито медленно, словно не замечая устремлённых на них любопытных взглядов. Толпа заволновалась, слегка отступила… Как вдруг атмосфера мнимого спокойствия и деловитости вмиг была развеяна неожиданно строгим окриком Михайла:

— Милка?! А ты что тут делаешь?

Все взоры тотчас обратились на оказавшуюся впереди других зеленоглазую девушку, одетую довольно богато и не без некоторого кокетства нарумянившую пухленькие щёчки.

— Да я, татонько…

— Татонько?! Ах ты!.. — лицо сотника налилось кровью, он невесть почему разозлился и, потрясая огромным кулачищем с судорожно сжатой в нём плёткой, завопил:

— А ну марш домой! Я тебе!..

Взрыв всеобщего хохота заглушил окончание фразы. Втянув голову в плечи, девушка юркнула в толпу; за её спиной, точно лисий хвост, вильнула тугая рыжеватая коса. Михайло продолжал вполголоса ругаться, Остромир же обратился к толпе:

— И вам неча тут делать. Идите каждый своей дорогой.

Обсуждая на все лады происшедшее, люди стали понемногу расходиться. Вскоре во дворе остались лишь слуги.

«А ведь боится Михайло за дочку, — подумал Читрадрива. — Переживает, как бы колдуны проклятые на девку порчу не навели».

«В таком случае, мне надо было прежде всего околдовать самого Михайла, — заметил Карсидар. — Ведь я мог бы…»

«За себя он пусть не совсем, но уверен, а вот за дочь боится», — возразил Читрадрива.

Как всегда, с ним трудно было не согласиться. Милка, видать, в невестах ходит, а тут является проклятый чародей и наводит порчу… Действительно, кошмар!

— Ну что ж, Хорсадар, Дрив, добро пожаловать в мой дом, — сказал Остромир, глядя то на одного, то на другого и раздумывая, кланяться ли колдунам, или нечестивцы обойдутся и без этого приветствия.

— Благодарствуем, — ответил Читрадрива, подражая принятой здесь манере разговора.

Тысяцкий покосился на него с изумлением, покачал головой, хмыкнул, видимо, оценив старания чужеземца, и сказал:

— Тогда давайте-ка в баньку. Я уж наказал истопить. Попариться с дороги — первое дело.

И удовлетворённо потёр руки. Карсидар не совсем понял, что такое «банька», на всякий случай переспросил Читрадриву: «Это место, где моются?» — и, получив утвердительный ответ, призадумался. Выходит, ему придётся снимать верхнюю одежду, тем более, что Остромир хочет дать им новую. Как же тогда быть с его тайным оружием — рукавным арбалетом?

«Чего ты мучаешься, шлинасехэ? С твоими теперешними способностями никакой рукавный арбалет не нужен. У тебя там всего-навсего три стрелы, ими ты можешь убить троих…»

«Нет, одна осталась. Две я извёл на татар, а коротких стрел здесь, кажется, не делают, да и арбалетов я у русичей что-то не видел».

«Тем более — одна стрела, один враг. Что это по сравнению с отрядом татар, которых ты уничтожил в считанные минуты! Перестань мелочиться. Принцу такие колебания не к лицу».

Карсидар угрюмо вздохнул. Ничего не попишешь, придётся отдавать русичам бесценное потайное оружие, не раз выручавшее своего владельца. Оставалось решить, кому именно доверить арбалет.

В конце концов, улучив удобный момент, Карсидар подозвал Михайла, отвёл его в сторонку и прошептал:

— Вот что. Есть у меня одна вещь, которую нужно сохранить.

Распахнув кафтан и расстегнув пуговицы куртки, он продемонстрировал арбалет, как когда-то Пеменхату. Карсидар опасался, что сотник попросит его показать, как действует оружие, и тогда про него узнают остальные. Вопреки всем опасениям, Михайло не пожелал увидеть арбалет в действии. Он вообще отнёсся к «колдовскому» приспособлению и к просьбе Карсидара с необычайным почтением, поклялся своим богом сохранить всё в тайне, отвёл его в небольшой хозяйственный сарайчик, принял там предварительно разряженный арбалет, завернул в какую-то тряпку, с благоговением передал одному из своих слуг, оставшихся на Остромировом дворе, и что-то зашептал ему на ухо. Тот кивнул и со значительным видом удалился.

А к ним уже направлялся сам тысяцкий.

— Михайло, Хорсадар! Где вы запропастились? Банька давно готова, а вас не сыскать.

Дальше с Карсидаром и Читрадривой происходили очень странные вещи. Когда их, голых, ввели в жарко натопленную полутёмную пристройку дома, по полу которой стлался пеленой белёсый горячий туман, они решили было, что коварные русичи замышляют какую-то хитроумную каверзу. Лоханей для мытья там не оказалось, раскалённые камни в углу комнатки выглядели весьма и весьма подозрительно, а загадочный вид бородачей, державших связки прутьев с листьями, наводил на мысль о палачах. Но при всём этом ни опытный Читрадрива, ни Карсидар не чувствовали никакой опасности…

Действия русичей также заставляли усомниться в чистосердечности их намерений, поскольку они разлеглись на деревянных полках, идущих вдоль стен, и принялись по очереди хлестать друг друга этими подозрительными прутьями.

— Эй, древляне, вы что, никогда в бане не парились? — подзадоривал их Михайло, которого Ипатий охаживал по бокам, в перерывах между оханьями и бодрыми выкриками.

Остальные только засмеялись.

— А вот я пару поддам! — завопил Остромир.

Он сорвался со своей полки и плеснул прямо на раскалённые камни ковшик тёмно-коричневой жидкости, которую зачерпнул из деревянного ведра. Жидкость с шипением испарилась, в воздухе поползли новые клубы ароматного тумана.

— Хочешь кваску? — Остромир вновь зачерпнул ковшиком жидкость и протянул Карсидару. — Пей, не робей. Небось, у меня не хуже чем у Хорса? А, Хорсадар?

От напитка Карсидар не отказался — жара в пристройке стояла неописуемая, и охладиться не мешало. Жидкость имела приятный сладковато-кисловатый вкус и на удивление быстро притупила чувство голода, появившееся после проделанной дороги.

— Вкусно, — сказал он, утирая губы тыльной стороной ладони и протягивая посудину Остромиру. И тут обнаружил, что тысяцкий как-то изумлённо рассматривает нижнюю часть его живота.

— Так вот ты какой древлянин! — протянул наконец Остромир задумчиво. — Ну что ж… Париться будешь?

Копаться в мыслях тысяцкого Карсидар не решился (опыта в подобных делах было маловато, да и неохота, устал он с дороги), понял лишь, что речь идёт о неком странном народе. Опять на мгновение возникла надежда: возможно, где-то в этом краю всё же обитают колдуны… Но нет, не сейчас! К этому времени Карсидара порядком разморило. А Читрадрива, по характеру более склонный к экспериментам, уже лежал на низкой полке, и один из Остромировых слуг вовсю махал над ним пышной охапкой прутьев. Усталый Карсидар тоже опустился на полку и на всякий случай предупредил слуг:

— Только смотрите, с ухом поосторожнее.

Ощущения были непередаваемые! Внешне это действительно напоминало лёгкую форму пытки, особенно обливание студёной водой размятого, распаренного тела. Но после нескольких таких «заходов» думать ни о чём не хотелось. Карсидар всецело исполнился невероятной смесью лени и бодрости. Он впервые почувствовал, как сильно устал за эти дни — и одновременно настроение было превосходным! Всё же есть в этих русичах что-то от колдунов…

— …Ну, хватит. Поехали к князю.

Как?! Что?! Зачем?!

Карсидар очнулся от забытья наяву и увидел себя чисто вымытым, одетым в новую, непривычного покроя одежду, сидящим за длинным столом в одной из комнат дома тысяцкого. За окном уже смеркалось, на столе было ещё много напитков и еды, а он почти ни к чему не притронулся… Для чего так спешить?

— Не спорь, Хорсадар. Ростислав прислал сказать, что желает видеть вас обоих непременно сегодня.

Делать нечего, пришлось вставать из-за стола и в сопровождении слуг идти на конюшню, где дожидался уже оседланный Ристо. Ехать навстречу порошившей мелкой снежной крупой ночи…

«Эй, не зевай!» — и, почувствовав как бы лёгкий толчок изнутри, Карсидар опять встрепенулся.

Они следовали по широкому двору к огромному белокаменному дому. Вокруг было полным-полно людей, которых здесь называли гриднями. И все они следили за привезенными колдунами с плохо скрываемым любопытством. Ну, что за проклятие!..

«Не расслабляйся, мой принц. Не знаю, сделали это русичи нарочно или нет, но сейчас мы совсем не готовы оказывать сопротивление. А я чувствую, что без этого не обойдётся».

Ощущениями Читрадривы, гораздо более опытного в распознавании чужих помыслов, чем Карсидар, нельзя было пренебречь. Пришлось в самом деле встряхнуться, взять себя в руки, прислушаться… И Карсидар немедленно понял: опасения гандзака в самом деле небеспочвенны. Особенно сильная подозрительность исходила от длинноволосых длиннобородых людей в чёрных, достигавших щиколотки одеждах и таких же чёрных шапочках разнообразной формы. Это ещё кто такие? Солдаты?..

«Нет. Это специальные жрецы местного бога. Нас они ненавидят, потому что считают посланцами… постой, постой… да чёрных богов зла! Чертей, короче говоря».

Карсидар лишь плечами пожал. Ну, какой из него посланец чёрных богов зла? Он и колдовать толком не умеет. Правда, слава о нём уже гремела — но нельзя сказать, что слава была добрая, хоть он и уничтожил возглавляемый Менке отряд…

— Хорсадар! Слышишь меня? — Сотник слегка обернулся и прошептал через плечо:

— Ты того… осторожнее с князем. Мне лгал, сам заешь про что, а будешь с князем говорить, так гляди, слова выбирай. Понял?

«Смотри, как ты Михайлу понравился! — подумал Читрадрива. — Был бы ему несимпатичен, он бы не стал предупреждать тебя, это уж точно».

«При чём здесь симпатия? Просто он видит во мне сильного союзника, и всё тут».

«Не скажи, не скажи… Если ты в самом деле так силён, как показался, Михайло должен считать, что осторожность тебе ни к чему. Подумаешь, князь со всем войском! Велика важность. А он о тебе заботится. Значит, с одной стороны, не понял всей твоей силы или не поверил в неё до конца. А с другой — заботится о тебе чисто по-человечески. Опекает. А это важно! Это ты со счетов не сбрасывай».

«Ладно, учту».

Тяжёлые, украшенные росписью двери распахнулись перед ними, и гостей ввели в просторную гридницу. Кроме того, что она была гораздо больше имевшейся в вышгородском доме Остромира, в ней находилось много вооружённых людей, рассевшихся на лавках вдоль стен. В дальнем от входа конце, как было здесь заведено, стоял княжеский трон, на котором восседал богато одетый мужчина лет сорока. При первом же взгляде на него бросалось в глаза, что богато украшенный венец как-то криво сидел на плоском, как будто срезанном ударом меча лбу с глубокими залысинами. И ещё не очень понравилось Карсидару то, что на более низком по сравнению с троном стуле развалился толстенный жрец с огромным крестом на груди, чья шитая золотом одежда могла бы соперничать богатством с княжеским нарядом. По всей видимости, это был митрополит Иосиф, который, собственно, и вызвал их в столицу.

«Ага, вот отчего русичи недовольны новым князем!» — догадался Читрадрива, как всегда, на миг раньше Карсидара.

«Ты хочешь сказать, что нечего ждать добра от правителя, у которого жрец в первых советчиках?» — спросил тот.

«А что, шлинасехэ, ты от таких правителей много хорошего видел?» — съехидничал гандзак.

Между тем они оказались уже перед самым троном. Ростислав переводил скучающий и какой-то безразличный взгляд с Карсидара на Читрадриву и обратно.

— Так значит, эти двое и есть колдуны? — после длительной паузы спросил он.

— Они самые, — подтвердил Остромир.

Михайло, не говоря ни слова, просто кивнул.

— Ага-а-а… — князь слегка вздрогнул, словно до него только сейчас дошёл истинный смысл всего происходящего, забормотал:

— Забавно, забавно. Очень забавно, — и так энергично закивал головой, что венец на его челе стал подпрыгивать.

«Это шут какой-то, а не князь, — разочаровано подумал Читрадрива. — Тебе не кажется, что нас обманули?.. Слушай, шлинасехэ, не хочешь ли ты немножко попрактиковаться в слегка углублённом проникновении? Не таком сильном, чтобы твоя личность начала отвергать его, но глубже обычного. Понял? А я буду начеку. Если надо, подстрахую тебя».

Терять было нечего, и Карсидар попробовал. Получилось не очень гладко — он едва не свалился на дно сознания Ростислава (что было бы сейчас весьма некстати!), но был вовремя остановлен Читрадривой. Получилось как однажды в горах, когда они искали вход в Ральярг, ещё счастливые в своём неведении. В самый последний момент Карсидар успел схватить за руку гандзака, когда тот потерял равновесие и чуть не ухнул в бездну. А сейчас уже Читрадрива спас его — пусть и не от смерти, но от сильной душевной травмы… Как обычно, первый блин получился комом, однако нельзя сказать, что эксперимент полностью провалился. Несмотря на краткость проникновения, друзья убедились: перед ними не подставное лицо, а самый настоящий киевский князь Ростислав Мстиславыч собственной персоной.

«Ничего не понимаю! — удивился Читрадрива. — Ему что, безразличны возможные союзники в войне против татар?»

Тут князь лениво попросил:

— Так расскажите же сами, что там случилось. А то другие, поди, наврали мне с три короба.

«Тебе не кажется, что Ростислав только изображает безразличие? — предположил Карсидар. — И делает это так хорошо, что даже ты не в силах раскусить его хитрость. Как иначе объяснить его апатию?»

«Поэтому я и просил тебя заглянуть в мысли князя, — ответил Читрадрива. — Ты, хоть менее опытен, но можешь больше моего. А я понаблюдал чуть-чуть с твоей помощью».

«И что?..»

«Ничего, — в мыслях Читрадривы сквозила полная безнадёжность. — Даже хуже того: теперь я ничего не понимаю!.. Впрочем, ладно. Князь ждёт твоего рассказа. Давай, только будь осторожен, не наговори глупостей».

Карсидар принялся рассказывать о событиях, произошедших в лагере татар примерно десять дней назад, при этом стараясь обойти кое-какие подробности, знать которые русичам было совсем ни к чему. Но очень скоро выяснилось, что князь то ли в самом деле мастерски притворяется безразличным, то ли основательно подготовился к их встрече, то ли просто довольно сообразителен. Неожиданно он оборвал Карсидара на полуслове и, глядя в пол, тихо спросил:

— Так откуда ты приехал?

Карсидар почувствовал, как все присутствующие замерли в напряжённом ожидании. «Не солгал бы ему!..» — чуть не выкрикнул в сердцах Михайло.

И как на зло, Карсидар не мог придумать никакого хоть в малейшей степени правдоподобного ответа. Он понимал, что следовало позаботиться об этом заранее, что раздумывать сейчас уже слишком поздно. И сказал первое, что пришло в голову, а именно — правду, голую правду:

— Я ехал с севера на юг.

— И приятель твой тоже с севера? — по-прежнему тихо продолжал расспрашивать Ростислав.

— И он оттуда, — подтвердил Карсидар.

— Складно говоришь, — похвалил князь. — Древлянские земли в самом деле севернее полянской Руси. Только мне сказывали, что вы не разумели языка нашего. А отчего, дозволь спросить? Какие же вы тогда древляне?

Тут Читрадрива мысленно попросил Карсидара не вмешиваться и шагнув вперёд сказал:

— Княже, мы не древляне. Мой товарищ, которого вы называете Хорсадаром, неверно понял, что от него хотят. Тут произошла ошибка из-за моего имени…

— А ты и есть Дрив, насколько я понимаю? — уточнил Ростислав.

Читрадрива кивнул.

— Но раз не древляне, то кто же тогда? Дреговичи? Радимичи? Кривичи? — начал лениво спрашивать князь.

Карсидар едва не вмешался, рискуя всё погубить. Однако Читрадрива недаром провёл время в Вышгороде. Он вовремя остановил не в меру пылкого товарища отрывистым и веским:

— Нет.

— Неужели чудь, жмудь, водь или весь? — теперь в тоне Ростислава явно сквозила насмешка. Чувствовалось, что он не верит ни единому слову чужестранцев.

— Нет, княже, мы не принадлежим ни к одному из этих племён, — сказал Читрадрива и мысленно добавил: «Это ловушка».

— Тогда варяги?

Карсидар почувствовал досаду гандзака, который, очевидно, не успел разузнать чего-либо об этом племени.

— Остромир, Михайло, они по-варяжски разумеют? — спросил князь.

Проведший с гостями больше времени сотник выразился в том смысле, что вроде бы нет, и запинаясь добавил:

— Но… ведь они за неделю выучились по-нашему так, как сейчас говорят.

— За неделю? — переспросил Ростислав, удивлённо качнув бровями. — Впрочем, их же и нашли десять дней тому назад, если не ошибаюсь…

— Да ужель не зришь ты, княже?! — раздался зычный голос. — Сии два мужа бесовския отродия еси!

Это выкрикнул богато одетый жрец. Он вскочил, вытянул по направлению к Карсидару и Читрадриве растопыренную пятерню, точно желая схватить их и задушить. Его глаза гневно сверкали, окладистая борода колыхалась, а необъятное чрево просто ходило ходуном.

Услышав эти слова, присутствующие содрогнулись, заохали и, как один, принялись делать странные движения правой рукой.

— Но они же татар пожгли, — попытался вступиться за них Михайло.

Однако жрец строго возразил:

— Больший сатана меньшаго избиша, дабы искусити святу землю Русь и князя ея православнаго!

Карсидар и Читрадрива понимали его с трудом. Жрец как-то странно коверкал слова, которые за десять прошедших дней стали вполне привычными. Чтобы понять смысл сказанного, приходилось немного напрягаться.

— Так ты считаешь, что эти двое дурачат меня? — спросил Ростислав жреца.

Тот энергично кивнул:

— Истинно, истинно глаголю те, княже. Лжут бесы лукавыя.

— Мне? Князю?!

Тут Карсидар и Читрадрива впервые увидели (и почувствовали тоже), как маска напускного безразличия медленно сползла с лица (а также с души) Ростислава, и линия сжатых, сизых от напряжения губ князя сломалась ухмылкой, не предвещавшей ничего хорошего.

— Ну, Михаиле, — сурово обратился жрец к сотнику. — Молви нам, откеле сияло?

— Когда мы за татарами глядели, на земле сияние было, а потом… — неуверенно начал Михайло, понимая, что в его ответе содержатся нежелательные сведения.

А жрец и не слушал дальше. Он заговорил. Говорил много, долго, и речь его сводилась к одному: раз свет исходил из земли, значит, Карсидар и Читрадрива прибыли из обиталища мертвецов и чёрных богов-чертей, а потому являются посланцами верховного злого бога — сатаны. И если князь примет их хорошо, то тем самым заключит союз с тьмой, которая после этого поглотит его государство навеки.

Карсидар медленно огляделся по сторонам. Все присутствующие завороженно смотрели на жреца. По мере того, как веские, убедительные доказательства «непотребства» чужаков одно за другим срывались с его пухлых губ, едва различимых в зарослях окладистой бороды, в гриднице словно становилось всё темнее и темнее, а под конец этой прочувствованной, с тонким расчётом составленной речи сердца всех русичей сковал ледяной ужас. Только Михайло и, в некоторой степени, Остромир сожалели об утрате союзников, которые, по их мнению, могли здорово помочь в назревавшей войне с татарами. А Ростислав не боялся, но гневался за предполагаемую попытку надуть самого князя. Хотя ложь Карсидара была вынужденной. Не рассказывать же этим людям легенду про Ральярг-Риндарию! Ещё обидятся.

— …а сей признал, что даром поганскаго Хорса еси, ибо так рёк! — возмущённо воскликнул жрец.

Люди вновь ужаснулись и принялись суетливо двигать руками.

— Вы ошибаетесь…

Читрадрива хотел что-то сказать насчёт имени Карсидара, но его слова покрыл трубный вопль обвинителя:

— Э-э-э-э-эй, бра-ти-я-а-а-а!!!

Сзади, в дверях гридницы, послышался топот. Карсидар и Читрадрива обернулись и увидели несущихся на них младших жрецов с деревянными вёдрами. Мгновение — и их обоих окатили с головы до ног потоками студёной воды.

— Святая вода! Изыди, сатана! — злорадствовал жрец-митрополит, подпрыгивая от возбуждения. Было ясно, что эту выходку он спланировал заранее, как и свою речь.

— Слушай, я смотрю, у них купания в большой чести, — заметил Карсидар, фыркая и отряхиваясь.

А беснующийся жрец выразился в том смысле, что против святой воды ни одно колдовство не устоит, и чёртовых посланцев теперь можно смело вязать, не боясь их проклятых чар.

Ростислав поднялся с трона, выпрямился и сделал властный жест рукой.

«Приготовься, сейчас начнётся, — подумал Читрадрива и уточнил:

— Но погоди, не набрасывайся на них, как на татар. Первым попробую я. Хайен-эрец у меня получается неплохо».

«Лучше бы я испытал свои способности на Ростиславе», — ответил Карсидар, метнув на князя приглушённый взгляд.

«Э нет, до князя будем добираться в последнюю очередь. И очень надеюсь, что до этого не дойдёт…»

Они обменивались мыслями практически молниеносно, но и княжеские гридни не мешкали. К «поганцам» уже бежало около десятка человек. Не смея противиться княжьей воле, Михайло с Остромиром отступили в сторону. Казалось, Карсидар и Читрадрива полностью беззащитны перед нападающими.

— В поруб их…

Похоже, Ростислав собирался разразиться гневной речью, но вдруг онемел от изумления. Его верные гридни ни с того, ни с сего окаменели и прямо на бегу, в самых нелепых позах, с чисто деревянным стуком попадали на пол. Все присутствующие испуганно ахнули.

«Да, у меня получается гораздо резче», — признал Карсидар.

«Ничего, дело наживное», — успокоил его Читрадрива.

Жрец издал невнятный звук, попятился, споткнулся, плюхнулся на жалобно скрипнувший под массой грузного тела стул. Высокая шапка свалилась с его головы. Стук от её падения показался оцепеневшим людям громом.

— А ты точно освятил воду? — с сомнением спросил жреца Ростислав, который первым пришёл в себя.

Трясущимися губами митрополит принялся лепетать что-то бессвязное, часто-часто кивая головой.

— Не стоит больше испытывать на нас ваши проверенные средства, — с едва уловимой иронией произнёс Читрадрива. — Ты лучше скажи, княже, куда нам отправляться? Что такое поруб? Тюрьма, что ли?

Князь непонимающе воззрился на него.

«Ты с ума сошёл! — Карсидар еле сдержался, чтобы подумать это, а не выкрикнуть вслух. — Добровольно хочешь запереться в темницу?»

«Не глупи, — Читрадрива оставался невозмутимым как внешне, так и внутренне. — Посмотри на русичей: они напуганы и одновременно злы. Малейшая неосторожность с нашей стороны, и толпа либо разбежится, либо наоборот — набросится на нас. И то, и другое будет означать начало войны. А разве ты собираешься воевать ещё и с этим народом?»

Упавшие гридни начинали потихоньку шевелиться, медленно приходя в себя. Мудрый Читрадрива не убил их, а лишь временно сковал параличом.

«Отсидимся в тюрьме, в порубе этом, пока страсти не поутихнут. А ты тем временем ещё подучишься всяким нужным вещам», — продолжал думать гандзак, и как Карсидар ни прикидывал, ничего лучшего предложить не смог.



Глава XVI

ДОБРОВОЛЬНОЕ ЗАТВОРНИЧЕСТВО

Читрадрива оглушительно чихнул в углу.

— Ишь привязался, будь он неладен! — сказал в сердцах, потому что насморк мешал ему предаваться интереснейшему занятию — чтению.

Да уж, гандзаки — народ необыкновенный! Чтобы не сказать, странный. Вот Карсидар, к примеру, никогда не испытывал особой потребности в книгах. Да и на что они сдались мастеру, спрашивается? От наёмника прежде всего требуется знание оружия, умение владеть им, обращаться с конём. Ну, и головой, разумеется, тоже надо думать — даже в пылу самой отчаянной схватки. Этим как раз отличается хороший мастер от плохого. Но читать!.. Единственным грамотным мастером из известных ему был Пеменхат. И то умение читать и писать было необходимо, пожалуй, не так мастеру Пеменхату, как почтенному трактирщику Пему, который вёл несколько хозяйственных книг.

Зато среди гандзаков грамотеев было немало, несмотря на кочевой образ жизни, который они, по-видимому, вели в прошлом (на это указывало такое весьма распространённое в их среде занятие, как коневодство). Многие орфетанцы считали это неопровержимым свидетельством порочности гандзаков. Оно и понятно — выучить наизусть сложные заклинания и правильно передавать их из поколения в поколение без знания грамоты, мягко говоря, затруднительно. Отсюда сам собой напрашивался вывод: гандзаки — проклятые чернокнижники.

Неизвестно, правда, каких взглядов придерживались на сей счёт русичи. Похоже, что грамотность здесь наоборот — ценилась. Во всяком случае, книги узникам они давали. То есть, периодически выделяли по одной книге. Это были добротно, с любовью сделанные фолианты в кожаных переплётах, с пергаментными страницами. Кроме текста там были и рисунки, которые Карсидар время от времени рассматривал.

Кстати, книги им подбрасывали по приказанию толстого жреца-митрополита. После того, как святая вода не возымела на колдунов ожидаемого действия и не смогла подавить их «чёрную» силу, старик совсем рехнулся. Насколько понимали друзья, желание во что бы то ни стало извести их не давало митрополиту покоя ни ночью, ни днём, глодало его изнутри, высасывало, истощало силы.

Прежде всего, дважды в день, раним утром и поздним вечером, в поруб являлся жрец среднего ранга и, распевая загадочные гимны, старательно обкуривал их комнату то ли ароматической смолой, то ли благовонными травами, которые помещались в специальной коробочке на длинной цепочке. «Вот видишь, они зажигают благовония точно так же, как любые другие жрецы», — заявил Читрадрива после его первого посещения. В самом деле, Карсидар не раз был свидетелем подобных действий служителей самых разных божков, почитавшихся в пределах Орфетанского края. Поэтому обряд окуривания тюрьмы действовал на него успокаивающе, точно он получал весточку из родных земель.

Потом жрец с курительницей, или «кадилом», совершал сложные движения правой рукой (к